А брат продолжал, не обратив внимания на замечание сестры.
— Самое удивительное, — сказал он, — что голод прежде всего приходит к крестьянину, как раз к тому, кто соленым потом, горбом своим добывает у природы хлеб для людей. Голод гонит крестьян из деревни в город. Кто они, эти рабочие из жарких, душных и пыльных цехов, хотя бы нашего Бежицкого завода? У горячих печей в сталеплавильном, у паровых молотов, у кузнечных мехов и с кувалдами у наковален, возле верстаков с тисками и на машинах — везде стоят пришельцы от плуга и сохи, бедные, разоренные крестьяне.
— Братик, милый, мы-то с тобою тоже из того самого крестьянского корня вышли, ан ты вон как высоко взлетел, чуть ли не инженером считают…
— Но разве ж можно, сестренка, спокойно жить, если каждый день видишь рядом с собою людей, лишенных всего: и крыши над головой, и самого необходимого человеку — скажем, одежки, обувки. Да что там — вещей, нередко у многих нет даже черствого куска хлеба.
— Надо что-то для этих людей сделать! — горячо воскликнула девушка, до глубины души взволнованная этим важным и доверительным разговором. — Разве мало хороших людей вокруг: от себя оторвут, чтобы других поддержать.
— Все это не так просто, родная. Если бы было да-же очень много таких отзывчивых людей, все одно мелкими подачками не облегчить горькой участи миллионов. А к тому же, пойми, святое чувство человеческого трудового братства и единения во имя общего блага для всех, к сожалению, еще пока крепко дремлет в людях, и даже в людях труда и лишений. Человека надо еще уметь разбудить от многовековой спячки, чтобы миллионы тружеников земли и фабрик осознали наконец необходимость борьбы за свою свободу от гнета и угнетения.
— Так в чем же дело? — воскликнула Маринка. — Надо будить людей, рассказывать им повсюду, что живут они неправильно. Только вот малограмотна я, Гриша, и сама еще в толк не возьму, кто все-таки виноват, что так несправедливо получается на земле.
— А это, сеструха, и очень мудрено и очень просто. Возьми, к примеру, тот завод, где я так пока хорошо устроен. От силы пять, ну, десять из всех, кто к нему отношение имеет, получают львиную долю прибылей от труда рабочих и от того, что рабочие вынуждены втридорога в фабричной лавке покупать продукты, да и одежду. И лишь остаток накопленного трудом рабочих капитала делится на десять и более тысяч рабочих, да так, что хозяйские приказчики — мастера да инженеры — получают в пять, а то и в десять раз больше рабочего, обладающего самым высоким мастерством и сноровкой.
— Вот и надо на эту несправедливость открыть глаза всем рабочим! — запальчиво выкрикнула Маринка.
— Открыть глаза? — переспросил Григорий. — Целая система устройства современного общества — церковь, полиция, заводская администрация, даже школа, не говоря уже о царе и его министрах, вся власть которых держится на штыках и пушках, только и делают денно и нощно, чтобы глаза эти были плотно закрыты, а тех, кто пытается идти против хозяев, власти и церкви, ждет тюрьма да каторга.
— Я, братик, не про церкву. Всем хочется жить, какая же тут политика?
Брат усмехнулся:
— А в твоих требованиях к мадам Аннет разве была политика?
— Ну, ты сам говорил, я там бунт подняла!
— Бунт? Ты хотела помочь девушкам хотя бы чуть-чуть облегчить вашу незавидную жизнь. Речь шла буквально о копейках. А мадам тут же вышвырнула тебя за дверь. Кстати, хорошо для тебя кончилось: могло быть и хуже. Но твои требования во сто раз были скромнее тех, о которых надо думать, чтобы сделать всех рабочих счастливыми…
— Но должны все-таки люди когда-то по-людски жить?..
— Ах, по-людски? — с едким сарказмом сказал брат. — Почему же ты в свои семнадцать лет ни школы не окончила, ни даже диплома о своей специальности не получила? Ты бедна — вот ты и была унижена. Таков закон общества наживы и эксплуатации, в котором мы живем. Вот тебе и «не политика». Нет, девочка, где стремление к нормальной человеческой жизни сталкивается с интересами наживы на горе людском, там всегда политика. У власти стоит малая горстка людей. А у них все, вспомни хотя бы ту же мадам Аннет, — право брать к себе на работу кого захочется, и право на то, чтобы нанятые ими горбили спины за ничтожную плату, и право жаловать их или выгонять, лишая последнего куска хлеба. У тех же, кто на них работает, одно лишь право — всегда быть нищими и обездоленными, лишенными человеческого достоинства и человеческого образа жизни. Только разорвав цепи этой нещадной эксплуатации, человек-труженик станет хозяином своей судьбы.
— Выходит, мы с тобой, братец, останемся и вовсе в стороне, — с болью сказала Маринка.