Поздно вечером того же дня труп Денькова был обнаружен в глухом месте приволжского леса близ поселка Волжских заводов. На лацкане пиджака филера булавкой была приколота записка, написанная крупными печатными буквами и явно левой рукой: «Смерть предателям!»
Обо всем этом слыхали и Васек с Филей. Маринка же чувствовала себя в поселке далекой от каких-либо происшествий и дел. Наконец-то ей снова удалось более трех месяцев провести в Москве. Теперь уже с явным успехом. Сумела-таки настойчивая девица с помощью московских связей брата получить в Московской ремесленной управе аттестат швеи и золотошвейки да еще и другой аттестат — столичной шляпницы. И вот, вновь водворясь в столь желанном сердцу братнином доме, у родного очага, она целиком погрузилась в повседневные домашние хлопоты.
Работы по дому хватало. И прибраться надо, и постирать постельное, и брату свежие сорочки подготовить, и обед помочь Фросе сварить. Брат накупил полотна для постельного белья. Маринка принялась вышивать пододеяльники, наволочки, вязать брату носки шерстяные, Фросе чулки, себе перчатки.
Разве что по праздникам ей доводилось из окон своего дома видеть и безобразно пьяные драки, и поножовщину. Брат долгое время не разрешал ей одной выходить на улицу и провожал, когда она гуляла или ходила менять книги в заводскую библиотеку.
Однообразно и скучно шли дни и месяцы Маринкиной жизни в поселке. Наступила зима.
В читальном зале, правда, милая интеллигентная библиотекарша иногда подсказывала Маринке, какую книгу ей взять, рассказывала о писателях. Большим спросом в те годы пользовались произведения молодого, но уже знаменитого писателя-волжанина Максима Горького. Один томик его произведений Маринка прочитала с большим интересом. Многое, о чем он писал, находило самый живой отклик в ее душе, потому что она немало своими глазами видела из того, что послужило Горькому темой того или иного рассказа. И ей, как и ему, было жалко людей, живущих в нищете, пьянстве, грязи и невежестве.
Читала Маринка и некоторые произведения графа Л. Н. Толстого, но его «Детство. Отрочество. Юность» не захватили ее, а Пушкина и Лермонтова читать ей было еще трудновато, потому что к чтению стихов она не привыкла, а прозаические произведения никак не удавалось заполучить в библиотеке. Они всегда были на руках у читателей.
А вот стихотворения Некрасова она просто «глотала». Многое о нем и о его произведениях знала раньше от своего деда, и некоторые стихи теперь узнавала, потому что когда-то их уже слышала.
В середине зимы, незадолго до Нового года, Маринке неожиданно повезло. Кончилась ее безработица.
Гриша решил сшить себе у самого модного из местных портных, Ройтмана, костюм и взял с собою Маринку.
Ройтман извинился перед Маринкой, что она застала его в жилете и сидящим по-турецки на столе, а она ответила на это, что и сама любит работать по-мужски на таком вот столе, поджав под себя ногу.
— Уж не моя ли соперница вы, мадам! — пошутил Ройтман.
А Маринка и на это ответила, что в соперницы такому известному мастеру она, конечно, не годится, а вот помощницей, особенно по женскому платью, работать смогла бы.
— Любопытно, очень любопытно, — сказал Ройтман и вдруг предложил Маринке место своей помощницы.
Условия найма были более чем скромны, но обеспечивали гарантированную работу.
Сам труд швеи достаточно тяжел и доставляет мало радости. Главное было для Маринки в том, что она обрела наконец-то внутреннее спокойствие. Ежемесячно приносила она домой трудовые рубли.
Читала теперь меньше, да и ходить в библиотеку стало некогда, разве что по воскресеньям.
Брат, принимая ее заработок, выделял ей деньги «на булавки», то есть на личные расходы. И она была счастлива твердой уверенностью в своей небесполезности хотя бы для ее маленькой семьи.
Фрося устроилась работать на заводскую судоверфь маляром, и теперь они с Маринкой вели хозяйство на равных началах.
Иной раз к Маринке забегали соседки по улице, ее новые подружки, которых она взялась научить делать искусственные маки и сирень.
Квартиру Григорий нанял просторную. Здесь каждому из троих было по комнате. А выходили они в большую гостиную, где стоял купленный по случаю дешевенький рояль. В доме была парадная дверь с крытым крыльцом на улицу и второй, черный ход — из кухни во двор. Оттуда можно было калиткой выйти через соседний двор на другую улицу. Это было удобно тем, кто приходил к Григорию обычно ненадолго и уходил также незаметно, не появляясь на главной улице, где всегда был народ.