Серый протянул руку в сторону Димона и тот, перехватив бокал левой рукой и не выпуская соломинки изо рта, хлопнул своей ладонью по ладони Серого.
— По-моему, этот жест придуман для малобюджетных картин про гарлемских негров, — проворчал Аполлионыч. — Вы копируете копию, так и не видев оригинала.
Только сейчас они обратили внимание на Феденьку, который уже пару минут переминался с ноги на ногу возле их столика, сверкая белками глаз в темноте.
— Простите, господа, но только что приходил квартальный. Поступило распоряжение полиции — закрыть все питейные заведения до особого распоряжения. Студенческие беспорядки начались. Требуют освободить арестованных на площади Милюкова.
— Ну что же, Феденька, у них своя правда…
— Голодранцы! Сами денег не зарабатывают, и другим мешают.
— А ты, Феденька, вспомни царя Соломона: «Не поможет богатство в день гнева, правда же спасет от смерти». Надо менять дислокацию, господа, — повернулся Аполлионыч к Серому и Димону. — Обещаю — скучать я вам не дам.
«Черный вечер.
Белый снег.
Ветер, ветер!
На ногах не стоит человек.
Ветер, ветер —
На всем божьем свете!
Завивает ветер
Белый снежок.
Под снежком — ледок.
Скользко, тяжко,
Всякий ходок
Скользит ах, бедняжка!»
Снегопад прекратился и стало видно, как порывистый ветер гнал серые облака по черному небу. Улица Герцена в это время уже не освещалась — редкие лампы на второстепенных проездах выключали ровно в 21:00. Занесенный белым снегом тротуар был хорошо виден и троица, пряча лица от обжигающего ветра, побрела в сторону проспекта Двадцать Пятого Октября. Здесь горело дежурное освещение — ярко-желтые фонари, болтающиеся на проводах через каждые сто метров, неровной цепочкой уходили в сторону Московского вокзала. Сразу за Народным мостом поперек проспекта на натянутых тросах раскачивался на ветру кумачовый транспарант: «Наиболее бесспорной чертой революции является прямое вмешательство масс в исторические события. Л. Д. Троцкий». Окоченевший на морозе дежурный дворник, сидевший на стуле возле подъезда Дома партийного просвещения, услышав скрип снега под ногами идущих друзей, поднял голову из воротника тулупа и проводил их слезящимися глазами.
Патруль, как всегда, появился неожиданно.
— Ваши документы, товарищи!
Резкий голос раздался из распахнувшейся двери библиотеки имени Маяковского в доме №20, когда они проходили мимо. Очевидно патрульные (молодой лейтенант и двое общественников с повязками) грелись внутри и наблюдали за вечерним проспектом через маленькое окошко в двери бывшей Голландской церкви. Свет фонарика ударил Серому в лицо. Вышедший на мороз лейтенант, держа руку на кобуре, подошел поближе.
— Да-да, конечно, — засуетился Иблисов, роясь в своей сумке. — Вот мой паспорт, товарищ.
Офицер взял документ и раскрыл его, осветив фонариком. Потом внимательно посмотрел на философа. Тот приосанился и поправил мохеровый берет.
— Товарищ Ариманов, — сказал лейтенант, сверившись с паспортом, — а где ваше разрешение на пребывание в Ленинграде?
— Минуточку… — Аполлионыч снова порылся в сумке. — Да вот же оно! А вот временное разрешение моих товарищей. Это — члены делегации рабочей молодежи из Урицка.
— Куда следуете?
— На вечер поэтов-соцреалистов, в Музей религии и атеизма.
— Вы, что же — все поэты?
— Я, к сожалению, нет, а вот рабочая молодежь, — Иблисов кивнул на Серого и Димона, испуганно глазевших на патрульных, — настоящие пролетарские поэты. Я сопровождаю.
— Приятного вечера, товарищи, — лейтенант уже хотел возвратить философу паспорт, но тут его внимание привлекла спортивная сумка «Олимпиада-80». — А что у вас в котомке?
— А в котомке — спиртной напиток, — философ извлек из сумки недопитую бутылку «гаваны-в-лоб», заткнутую бумажкой, — источник вдохновения, так сказать.
— Иностранная… — лейтенант с подозрением посмотрел на бутылку. — Такие на наши талоны не отоваривают.
— Товарищ из Коминтерна привез, — Иблисов протянул бутылку патрульным. — Возьмите, товарищи. Мы уже вдохновились.