— Это что за гражданки? — поинтересовался комиссар. — Из Коминтерна, что ли?
— Это музы поэзии, — с достоинством вставил Димон, трижды ходивший сдавать зачет по античной литературе.
— А чего это их столько? Раздутые штаты, понимаешь…
— А у каждой своя зона покрытия, — с готовностью ответил Димон, — Каллиопа за эпическую поэзию отвечает, Эвтерпа — за лирику, а Эрато — за любовь.
Иблисов одобрительно кивнул и беззвучно зааплодировал. В это время уставший ждать Евтушенков, не «опрокинул», не «хряпнул» по-мужицки, а попросту вылил в себя полстакана водки, причем сделал это легко и непринужденно, как будто пил остывший чай. Студенты уважительно посмотрели на классика. Все сидевшие за столом тоже выпили, но получилось это у них не так артистично. В это время из полумрака появился лейтенант с подносом бутербродов, по всей видимости, экспроприированных в буфете. Комиссар взял два, сложил их кильками друг к другу и стал хищно жевать, поблескивая золотыми коронками.
— А что наши молодые дарования — порадуют сегодня стариков своим творчеством? — спросил Евтушенков, положив руку на плечо сидевшего рядом Серого.
Тот растерянно посмотрел на Иблисова и густо покраснел, но Аполлионыч продолжал сидеть с невозмутимым видом.
— Не стесняйтесь, юноша, мы тоже были молодыми. О, нашей молодости споры, о, эти взбалмошные сборы, о, эти наши вечера…
Серый от ужаса даже перестал дышать. Положение неожиданно спас Димон. Плеснув себе водки в стакан, он с шумом отодвинул стул и, покачиваясь, горделиво объявил:
— Из меня. Раннего…
Закрыл глаза и выдержал паузу, явно подражая Евтушенкову. Потом повернулся в профиль, и, начав рубить воздух рукой, принялся выкрикивать «революционным» голосом:
Серый закрыл глаза и с тоской думал, чем все это кончится — просто выкинут на мороз или увезут в ночную тьму на Ниссане с эмблемой? Наконец Димон перестал кричать, опрокинул в себя содержимое стакана и плюхнулся на стул. Повисла тяжелая тишина.
— Ну что ж, молодой человек, — прервал молчание Евтушенков, — молодо, задорно. Залихватски, я бы сказал. Важно, чтобы это не стало вашим творческим почерком. Надо двигаться дальше. А то были у нас в двадцатые годы такие поэты — Есенин и Маяковский. Вы их, понятное дело, знать не можете, а я их опусы, спасибо товарищу комиссару, в спецхране читал. Тоже — задорно и залихватски писали. Только умнеть не захотели и, в итоге, сбежали на Запад… А вот будущий нарком просвещения Саша Блок, кстати, похожие стихи по молодости писал: «Гетры серые носила, шоколад Миньон жрала. С юнкерьем гулять ходила — с солдатьем теперь пошла…» Так ведь нашел в себе силы — повзрослел и вошел в историю, как автор Гимна РСФСР. Город его именем назвали…
— А мне понравилось! — неожиданно перебил поэта комиссар. — Такие, понимаешь, зубастые нам и нужны. А то разводят нюни: «Прекрасное далеко, не будь ко мне жестоко…» А кругом враги! Предлагаю тост за подрастающую смену.
Евтушенков накрыл своей ладонью стакан комиссара, и, глядя ему в глаза, проникновенно сказал:
— Коля, может, по дорожке побегаем? А?..
«Куда это они бежать собрались?» — подумал Серый, глядя на красную ковровую дорожку, лежащую на полу.
— Э-эх, Женя! — комиссар по-бычьи уперся своими залысинами в лоб поэта, и, не отводя взгляда, проговорил с улыбкой. — Умеешь ты отдыхать, поэтическая душа. Ну как тебе откажешь!
Не поворачиваясь, он протянул руку в сторону тихо стоявшего у стены лейтенанта и коротко бросил:
— Портфель!
Моментально портфель оказался у него в руке. Щелкнул замок, и на столе появилась маленькая серебряная пудреница. Пошатываясь, комиссар подошел к стене, снял с крючков висевшую там гравюру в рамке под стеклом и положил ее на стол. Поддев ногтем крышку пудреницы, он высыпал находившуюся внутри белую пудру на стекло. После этого достал из бумажного конвертика лезвие «Нева» для безопасной бритвы и ловко разделил порошок на пять одинаковых дорожек.