На лучах холодных солнца,
Чуть заметных в мыльной пене
Облаков, возникнет поздним
Утром иней на мгновенье.
Листья, сжатые ветрами,
Обескровленные сучья
Сплошь покроются иглами,
Поналепленными кучей.
Совершив обряд прощальный,
Цвет сойдет, но лишь на время.
Каплей станет обручальной,
Не вода, не сок, а семя.
По местному радио передавали. Вроде Рифмоплетова стишок. Как завернул про семя?! Ведь журналист все обескровил, все иглами пошло, благо что я не сок или воду на землю направлял, есть у меня там семя, скопил малость, что-то произрастет…
– Согласен с вами, гад этот журналист. Таких топить в унитазе, как котят, а Витя с ним заигрывает. Какой с него преемник? Так чем вам угодить? Я всегда готов, Анатолий Семенович, – откликнулся Тыренко. – Что надобно?
– Ерунду сосновую: мою трехкомнатную требуется сбыть подороже, – ответил Семеныч. – По объявлению никто больше двухсот пятидесяти не дает. Нефтяной город, временный. Через три десятка лет, как нефть выкачают, город опустеет. Квартиры ничего стоить не будут. Заходи в любую. Да и сейчас их цена хрен знает от чего зависит. Ремонт значения не имеет. Дешевки. Что за эти деньги на «земле» купишь? Не больше однокомнатной. Мне б хоть на сотенку больше.
– Надо помозговать, Анатолий Семенович, – ответил Тыренко. – Поищу покупателя. Неужто предприниматели в честь вашего отъезда не купят вашу квартирку подороже? Разве вы мало их воспитывали, что они до сих пор не поняли, с кем имеют дело?
– Уважение должно быть, прав ты, Тыренко. Ох, как прав, – похвалил Семеныч. – Все-таки есть у тебя ум и смекалка. Может, и хороший начальник из тебя получится. Вите я не доверяю. Не наш человек – мент. Сразу начнет копаться, вынюхивать. А мы с тобой одинаково пахнем. Что нам-то принюхиваться друг к другу? Мы ж не собачки какие. Твою преданность, Тыренко, ценю. Давай выпьем за тебя.
Выпили. Налили.
– Я, Анатолий Семенович, даже знаю, кто у вас квартиру купит, – полушепотом произнес Тыренко. – Директор магазина «Мант и Я». Судейский протеже. Он выложит триста пятьдесят и никуда не денется. Иначе закроем…
Директор магазина «Мант и Я» выложил триста пятьдесят тысяч за квартиру Семеныча, и через некоторое время в налоговую полицию маленького нефтяного города пришел факс из округа о назначении Тыренко начальником. Витя заперся в своем кабинете и напился. Напился и Тыренко. Только повод у каждого был свой.
***
Внешне скучное, однообразное и никчемное существование жителей маленького нефтяного города дополнялось большой внутренней малозаметной работой, похожей на деятельность бактерий, вызывающих брожение кваса, простокваши или самой обыденной бражки. Процветали интриги и прелюбодеяния, мелкие конфликты и тонкие отмщения. Мозги умных людей, волею судьбы попадавших в этот унылый край, требовали действия. Газета маленького нефтяного города в главе с Квашняковым, отстаивавшим право быть главным наушником мэра города, обрушила на Алика новый удар. Были опубликованы выступления двух депутатов городской Думы, которые как раз к этому случаю вышли на пенсию, получили за бюджетный счет по квартире в родных городах и уехали с опостылевших просторов Крайнего Севера. Выступления были отменно подготовлены специалистами организационного отдела городской администрации и заблаговременно подписаны у, так сказать, авторов, которые, впрочем, их не читали. Наиболее часто используемыми словами в депутатской публикации, посвященной Алику, опять стали «грязь» и «непроверенные высказывания».
БЮДЖЕТНЫЙ ГЕРОЙ
«Прослыть героем можно, не только совершая подвиги, но и за счет красноречия»
Агитки нужного депутата Тринькина еще долго после его избирательной кампании висели на столбах маленького нефтяного города. Особенно часто – у входов в магазины и рынки. Их никто не снимал, только ветер дергал за плохо проклеенные края в попытках тщетных сорвать, а дождь замывал текст. Стыдилась лжи только природа, люди терпели, безмолвствовали, равнодушничали…
С мудрым прищуром глаза Тринькина, работы местного фото-умельца, смотрели вдаль. Левой рукой Тринькин потирал свой, как говорили, боксерский подбородок. Какая-то мысль отпечаталась на лбу несколькими волнистыми морщинами. Что за мысль и почему он потирал подбородок можно только предположить.
Под фотографией чернела отборным шрифтом надпись: «То, что другие обещают, я уже делаю».
Убежденный и начитанный избиратель, проходивший мимо, несомненно, считал, что Тринькин, потирая подбородок, думает о нем. Предприниматели, поглядывая на Тринькина и читая надпись, вспоминали жадных налоговых полицейских и испуганно бежали к своим торговым павильонам, чтобы пересчитать товар. Женщины, состоящие в многолетнем замужестве, глядя на агитку Тринькина, смущенно улыбались, вспоминая вечерние обещания своих мужей, оборачивавшиеся тем, что, лишь достигнув постели, эти мужья засыпали, так ничего и не исполнив. Мужики, вспоминая угрозы сокращения, матерились. Алик, стоявший в ожидании автобуса на остановке, разглядел в позе Тринькина другие мотивы.