– Скажите... Вы помните свое детство? – спросила она, не особо рассчитывая на честный ответ. Однако Алфёров отчего-то поддержал разговор.
– Смутно,– он пожал плечами,– это было очень давно, я большую часть времени учился.
– Понимаю, я часть детства провела точно так же... – сказала она, – что вы изучали?
– В основном точные науки и историю. Отец хотел, чтобы у меня было блестящее образование,– Рудольф грустно улыбнулся, – и именно он привил мне раздражающую других привычку жить по строгому расписанию. Занятий было много, в основном на дому. К нам приходили лучшие учителя питерских частных школ и некоторые университетские профессора.
– Вам это не нравилось? Я в детстве безумно любила учиться... Моя мама нанимала лучших преподавателей, каких смогла найти, – улыбнулась Яковлева.
– Мне не нравилось, что этим было занято все мое время. Я питал слабость к криминалистике и литературе, а вот отцу подобные увлечения казались баловством, чушью.
– Родители не всегда хорошо понимают собственных детей, это горько... – сказала Лера, коротко посмотрев ему в глаза. – Но я так понимаю, вы смогли доказать ему, что ваша любовь к литературе серьезна?
– Только когда осмелился отправить в печать свой первый роман,– он вздохнул,– мне было семнадцать. Отправил под псевдонимом, но его напечатали. Не без участия вашего отца.
Лера тепло улыбнулась.
– Папа не говорил, что вы не сильно старше меня, хотя я знала, что вы виделись в живую. Но он гордился тем, что может работать с вами. А ваш отец… он вами гордился?
– Нет. Он был в ярости. Победой в конкурсе я его совсем не впечатлил. Но когда тираж разошелся, отец увидел в этом выгоду для имени семьи. Знаменитый популярный писатель – это всегда лучше, чем просто сын. Так что как только он это понял, он уже не был против моей деятельности, если это не мешало учебе и подготовке к ведению его бизнеса.
– О... – она закусила губу и опустила взгляд. – Мне жаль, Рудольф Борисович. Это тяжело, когда даже родные люди не верят в тебя и видят в том, что ты любишь лишь выгоду…
– Это в прошлом. Так что не стоит твоей жалости,– Рудольф пожал плечами. Лера нахмурилась и покачала головой.
– Не согласна. Это причинило вам много боли, – она пожала плечами, взглянув на детей, что весело лепили куличики. – Хорошо, что у вас было достаточно силы сделать то, что вы считали нужным.
– Моей силой была сестра, – тихо сказал он, сжав кулаки. – Редж всегда была намного смелее меня. Именно она сподвигла меня стать тем, кто я есть. Сначала убедила начать записывать свои идеи и рассказы, а потом и отправить рукопись на конкурс.
“Умница, Регина… – с болью подумала Лера, закусив губу. Ее пронзило острой болью и Яковлева вздрогнула. – Как же ему, наверное, ее не хватает сейчас…”
Девушка осторожно коснулась его кулака своими пальцами. Едва заметно, почти неощутимо. Ей все еще хотелось поддержать его, несмотря на те долгие месяцы, что они почти не разговаривали. Она все еще помнила о своих чувствах после прочтения писем от его сестры. И ей все еще хотелось, чтобы Рудольф знал – он не один в своем горе. Что она рядом.
– Что с ней все-таки случилось? – тихо спросила девушка. – Если вы не можете говорить об этом, я пойму...
Алфёров молчал с минуту, словно решал, стоит ли говорить. А потом поднял на нее взгляд, какого она еще никогда у него не видела. Столько боли она в принципе ни в чьих глазах не видела.
– Роды,– коротко ответил он,– она дала жизнь Роме и истекла кровью, так как помощь ей оказать не успели.
Девушка посмотрела на маленького Ромку, коротко кивнув. Мальчик играл, увлекшись общением с новыми друзьями. В песочницу пришли ещё несколько детей: девочки-близняшки и мальчик лет трёх. Их, кажется, радушно приняли в компанию.
– Она была одна?.. – Лера перевела на Рудольфа взгляд, полный боли.
– Нет. Была ее соседка в общаге, где Регина сняла комнату, когда пряталась от мужа. Именно она позвонила мне и рассказала, где моя сестра, в тот момент, когда роды уже начались.
Девушка чуть крепче сжала его руку.
– Мне очень жаль. Все могло бы быть иначе... – ее голос звучал горько. Если бы Регина только решилась прийти к нему, он бы наверняка принял ее, помог бы! Всего этого можно было бы избежать. Он наверняка нанял бы лучших врачей, сделал бы все на свете ради сестры! Но теперь... Не винит ли он себя за то, что не смог отговорить близняшку, что не смог найти ее? Что он чувствует каждый раз, когда смотрит на Рому? – Не представляю, как вы прошли через это, Рудольф... Правда, не представляю.
Она впервые назвала его по имени осознанно. Не в порыве злости, как вчера, а потому что ей очень хотелось его поддержать. И тут же подумала, что зря. Имя – это слишком личное. Она просто не имела на это права. Она не его друг, а его сотрудник. Алфёров дернулся, будто только теперь заметил ее руку и обращение, но ничего не сказал, и руку тоже не отнял. Рудольф смотрел на ребенка, что играл в песочнице с упоением и радостью.