Что делать? Пойти к прессе и дать заявление, что все это – чушь собачья, не вариант. Как минимум потому, что Алфёрова это выбесит еще сильнее, а как максимум, этим она может только сильнее навредить. Ведь все могут вывернуть так, что ей заплатили за это опровержение. Попробовать еще раз поговорить с Рудольфом? Он уже не стал ее слушать. И идти к Петру или Милене, чтобы попросить их помочь смысла не было – даже им не удастся убедить его просто побыть с ней наедине. А уж если она попадется ему на глаза, то вряд ли он станет пытаться себя контролировать. Лера видела, как тяжело ему давалось держать себя в руках и не причинить ей физического вреда. По его глазам, по сжатым кулакам она видела, как ему хотелось сделать ей больно. И он сделал, еще как сделал. Клочки бумаги на полу разрывали ее сердце на части каждый раз, когда она натыкалась на них взглядом. Дневник, последний подарок от мамы... Теперь все, что осталось от этих воспоминаний – сломанная обложка и усеянный словно снегом ковер. В один момент девушка не выдержала, смела все в совок и бросила в камин. В тот прохладный майский вечер она затопила его, чтобы в комнате стало немного уютнее. Этот камин стал могилой для ее чувств, для всего, что когда-то было ей дорого. Ее любовь. Ее брат. Ее прошлое. Ее надежды на будущее. Все сгорело в этом огне. Все было уничтожено без возможности восстановления.
«Вот бы и меня этот огонь уничтожил. Все лучше, чем эта перевернутая вверх тормашками реальность!» – отчаянно думала она, вернувшись к сбору вещей.
Мир может рухнуть за одну жалкую секунду. Ее мир рухнул в тот момент, когда она прочла имя брата в статье. То, что Гоша мог поступить так с Рудольфом, с Ромой и с ней... Это никак не могло улечься в ее голове. Как ее родной братик, который всегда защищал ее, который чинил ее велосипед, который играл с ней в барби на детской площадке и всегда был таким чутким, заботливым и добрым сделать такое? Взять ее дневник, использовать ее и ее имя, чтобы сломать жизнь едва знакомым ему людям? Ее брат на такое способен не был. И как бы Лере хотелось поверить в то, что автор статьи вовсе не Гоша, а какой-то другой Георгий Яковлев, незнакомый, неизвестный, чужой. Но верить было не во что. Написавший статью был действительно чужим и незнакомым ей человеком, но все еще оставался ее братом. Да и мотив у него был неплохой – вероятно расплатиться с долгами иначе не выходило.
Лера лихорадочно собирала свои вещи в чемодан, пытаясь переварить то, что видела своими глазами. С момента ее окончательного «переезда» в особняк, она успела обзавестись достаточно большим количеством безделушек и милых вещиц, и от многого пришлось отказываться, оставить здесь. Конечно, Рудольф, теперь уже Борисович, избавится от этого хлама ни на секунду не задумавшись, зачем она все это покупала, как старалась сделать свою спальню уютной и живой. Наверняка, он не захочет больше никаких напоминаний о ней. Не захочет видеть ее. Не перемолвится с ней ни единым словом, если они вдруг случайно где-то пересекутся.
И все это – его вина. Да, она записала в дневник то, что не должна была, но девушка не собиралась никогда и никому эту запись показывать. А Гоша... Что сказать, это было вполне логично. Неожиданно, больно, жестоко, но кроме него это просто некому было сделать. И не за чем. Брат был должен Рудольфу – это Лера успела понять давно. Судя по всему, сумма долга была слишком большой и, поняв, что сестра не собирается помогать ему с проблемами, которые он сам же и нажил на свою голову, решил отомстить. Ей в том числе.
Злость, что родилась в ее душе, когда она впервые прочла статью, крепла с каждой минутой. Раньше она злилась на брата по пустякам, или когда он делал что-то, что казалось ей неправильным, или когда отказывался выслушать ее доводы по какому-либо делу. Но сейчас это была злость другого толка. Это была настоящая, пылающая ярость.
Он сделал то, что грозило жизни ребенка, которого девушка любила в разы сильнее, чем Георгия. И если раньше Лера не решилась бы признаться себе в этом, то сейчас осознала, что Регина была права. Любовь матери к ребенку – сильнее любых других видов любви. И пусть Лера никогда не станет для Ромы мамой. Возможно, она больше никогда в своей жизни его не увидит. Не услышит его голоса, не почувствует его крепких объятий и не увидит искренней радости в глазах от ее простого присутствия рядом. Но она любила его, как собственного сына. Любила безгранично, и знала, что обязана его защитить. Даже если никто этого не оценит. Даже если Рудольф будет против. Даже если ей придется пойти в прессу и дать заявление в обход Алфёрова. Даже если это навредит ей. Что терять? Главное решить, как сделать это так, чтобы не навредило им сильнее.