Лера сидела в купе и смотрела в окно. Всю эту ночь она не сомкнула глаз и думала, думала, думала... в дороге всегда было легче сосредоточиться на том, что внутри. И она прокручивала в голове сцену за сценой с самого своего появления в особняке Рудольфа. Вот он бьет ее по щеке. Вот они организовывают день рождения Ромы. Первый Новый Год и Петр в роли дедушки Мороза. Радостное лицо Ромы, после ее возвращения с «каникул». Первые прогулки в парке. Его подарок. Возвращение к его книгам. Ее вторжение в частную жизнь Руди. Письма Регины... Ссора, проклятая база отдыха, месяцы отчуждения. Первый поцелуй. Совместная прогулка в парк. Снова сближение. Второй день рождения Ромы, первый отмеченный с нею день рождения самого Рудольфа. Новый год вместе. Ее день рождения. Их первая совместная ночь... ее признание в любви. Все это крутилось в ее воспоминаниях и, на удивление, во всем этом Лере не хотелось менять ровным счетом ничего. Ни единой детали. Разве что... кроме их последнего разговора. В тот вечер, когда она ушла. Стоило быть настойчивее? Возможно. Правда Рудольф, наверняка, разозлился бы только сильнее. Но вот коснуться его или даже обнять она могла бы. Вряд ли его бы это успокоило, но возможно она могла бы выиграть время, сказать ему что-нибудь стоящее, попытаться охладить его пыл.
Только вот он, скорее, отпихнул бы ее. Что она для него значила? Няня для его ребенка, девушка, с которой приятно общаться, поклонница его творчества. Та, с которой он переспал и та, которую избегал после ее признания в любви. Что он чувствовал к ней? И чувствовал ли вообще хоть что–то большее, чем просто симпатию, как к человеку?
Хотелось бы верить. Только вот, получалось с трудом.
«Мне слишком дорого обошлись чувства к тебе, слишком...» – раздался в голове голос Алфёрова. Обрывок едва ли не последней его фразы, сказанной в ее адрес. И прозвучал этот голос так реально, что Лера невольно оглянулась вокруг – показалось, что он стоит где-то рядом. Но никого, разумеется, не было, кроме ее соседей по купе.
«Чувства... к тебе» – мысленно повторила Яковлева, вновь уставившись в окно. А что если все совершенно не так? Что если его холодность и отстраненность были не для того, чтобы сделать ей больно? Что если это было нужно ему, чтобы защитить себя от новой боли? Ведь любовь – это всегда боль. И все, кого он когда-либо любил, исчезали и ранили его, оставляли слишком глубокие дыры в его душе.
Что если он не ответил на ее слова не потому, что ничего не чувствовал, а потому что пытался решить, сможет ли жить дальше, если и она причинит ему боль? Его осторожность, нерешительность, неуверенность стали ей в одно мгновение ясны, как день. Только вот легче от этого не стало.
«Раз он сказал о чувствах, то, наверняка, хотел тебе в них признаться... – с горечью думала Лера. – Но не успел.»
И от этого было еще больнее. Мысли о том, как все могло быть, если бы не Гоша и не его идиотские игры, разрывали на части, выворачивали душу наизнанку. Они могли стать семьей. Может не сразу, но когда-нибудь. У Ромы было бы все, о чем только можно мечтать – мама и папа, пусть и не настоящие. Они могли быть счастливы. Лера могла сделать его жизнь проще, могла бы дать ему то, в чем он так сильно нуждался всю жизнь. И он мог сделать ее счастливой. Не смотря на все их несовпадения, не смотря на все шероховатости, на разницу в возрасте и некоторых взглядов на жизнь... они могли стать хорошей парой.
Но теперь этому не суждено случиться.
Рудольф действительно подал заявление на Гошу – через пару дней после того, как Лера поселилась в Москве, брат прислал ей сообщение с фотографией повестки. Девушка лишь усмехнулась. Кажется, игра началась.
После учебы, по дороге в отель, она набрала его номер и выслушала гневную тираду о том, какой Рудольф мудак. Честно сказать, она почти не слышала его слов и лишь мычала что-то согласное в промежутках, когда Гоша затыкался. Ему, в общем-то, большего было не нужно.
– Лер... А ты когда из его дома уходила, Риту не видела? – вдруг спросил он каким-то совсем другим тоном.