Приятель Балашова Михаил Марьин спросил:
— Кто подписал бумажку?
Балашов еще раз заглянул в «депешу»:
— Какой-то Хлебников. А. В. Хлебников.
Марьин оглядел собравшихся в комнатушке, словно желая убедиться, что здесь только свои, выругался:
— Хлебников? Сволочь первостепенная. Один из ближайших холуев Берии. Дядька мой, брат матери, до прошлого года работал в НКВД, рассказывал о нем. Был когда-то Хлебников начальником заштатной тюрьмы, прославился, как редкий садист. Дошло это до Берии, он и взял его к себе. Будь предельно с ним осторожен, Алеша. Он может мягко стелить, но… Короче говоря, будь все время начеку…
— Садитесь, Балашов, — Хлебников кивнул на стул, стоявший у стола. И повторил, оценивающе разглядывая Балашова: — Садитесь, садитесь. И не чувствуйте себя так напряженно и скованно. А то у меня может создаться впечатление, что вы заранее ожидаете какой-нибудь для себя неприятности. Или я ошибаюсь?
Балашов пожал плечами:
— Почему я должен ожидать для себя неприятности? Мне хотелось бы узнать, для чего меня вызвали?
Губы Хлебникова дрогнули в улыбке.
— Вот видите, — сказал он, — вы уже и слово подобрали соответствующее: вызвали. Мы не вызвали вас, а пригласили. Это ведь разные вещи, согласны?.. Кстати, я забыл представиться — Аркадий Викторович Хлебников. К вашим, как говорят, услугам.
Балашов слегка наклонил голову:
— Очень приятно.
Хлебников вдруг спросил:
— Скажите, Алексей Федорович, почему вы избрали именно юридический факультет? Призвание? Бывший летчик, могли бы пойти в авиационный институт, это было бы вам ближе, не так ли? Или все же призвание?
Вот только теперь Балашов осмелился внимательно посмотреть на Хлебникова. Ничего примечательного в Хлебникове не было. Обыкновенное русское лицо, немного мясистый нос, высокий лоб с намечающимися залысинами, вроде бы спокойные серо-голубые глаза, голос, правда, не очень приятный. Хотя и говорил Аркадий Викторович негромко, все же чувствовалась плохо скрываемая властность и жесткость.
— Так что же? — Повторил свой вопрос Хлебников. — Призвание? Желание помогать нам бороться со всякой нечистью? Или что-то другое?
Балашов ответил откровенно:
— Вначале никакого призвания не было. После того, как со мной случилось это несчастье, — он глазами указал на левую руку, не сомневаясь, что Хлебников, конечно, все о нем знает, — и я узнал, что летать мне больше де придется, мне было безразлично, как сложится моя судьба. Вот только в авиации оставаться я не хотел. Но потом интерес к юридическим наукам захватил меня целиком… Я решил во что бы то ни стало стать адвокатом.
— Это после того, как вы побывали на процессе по делу некоего Невзорова, да?
— Вы знаете и об этом? — спросил Балашов, не слишком, правда, удивившись. — Да, такое решение пришло действительно после того, как я побывал на том процессе.
Хлебников долго молчал, глядя на плотно зашторенное окно и машинально постукивая пальцами по столу. Наконец, перевел взгляд на Балашова и вроде бы раздумчиво проговорил:
— Вой это мне трудно понять, Алексей Федорович. Очень трудно. Просто не укладывается в голове. Летчик, хотя и бывший, профессия весьма мужественная, значит, и характер должен быть такой же мужественный, и вдруг — решение стать адвокатом, защищать всяких уголовников, всякие отбросы общества, выступать с просьбами об их помиловании, о снисхождении к ним, о милосердии… И это в то время, когда в стране происходят величайшие потрясения, когда настоящие враги народа и отечества спят и во сне видят, как бы подорвать устои нашей Советской власти, разрушить наш строй, предать и продать наши идеалы. Вы задумывались об этом, Алексей Федорович? Буду с вами до конца откровенен, так как верю вам… на великих стройках коммунизма, на заводах-гигантах, в шахтах, в государственных учреждениях — всюду окопались люди, связанные с капиталистическими разведками, работают на эти разведки, и становится их все больше и больше. Даже в нашей Красной армии, в том числе и в авиационных частях орудуют заклятые наши враги и, поверьте, с ними не так легко бороться, не так легко вырывать их змеиное жало. Вы понимаете, о чем я говорю? Демагоги, а по сути те же замаскированные враги, кричат на каждом углу, будто с укреплением нашего социалистического строя классовая борьба затухает. Вред! Самый настоящий бред! До тех пор, пока мы находимся в капиталистическом окружении, классовая борьба никогда не затухнет… Я говорю прописные истины, я понимаю, что вы и сами все это знаете, но как же об этом не говорить?!