— Ходишь ты, Алеша, по острию ножа, боязно нам за тебя.
На что Алексей Федорович просто, без всякой рисовки, отвечал:
— Что ж делать… Сам выбрал свою дорогу… — И, помолчав, добавлял: — Да разве я один такой? Ягода и Ежов уничтожили около пятнадцати тысяч настоящих чекистов. Не думаю, что на долю Берии достанется меньше.
Глава девятая
Вот и сбылась мечта Андрея Денисова: не сегодня-завтра он распрощается с друзьями и улетит на фронт, где его ожидают беспрестанные бои, не менее жестокие и не менее кровавые, чем были в Испании.
Он всегда думал: как только ему скажут, что, наконец, принято решение об откомандировании его в действующую армию, от радости он ринется в пляску. Ведь с того самого дня, как началась война, особенно после того, как он узнал о гибели отца, Андрей не мог уже жить спокойно и тот факт, что в тылу он находится против своей воли, утешить его не мог.
Но все это теперь осталось позади, решение об откомандировании его на фронт принято, однако беспредельной радости от этого Андрей, к своему удивлению, но испытывал. Нет, не потому, что фронт путал его этими самыми жестокими и кровавыми боями, — Испания успела закалить его волю и приучила встречать опасность как и положено мужчине. Но здесь, в Тайжинске, душа Андрея Денисова, мятущаяся от одиночества, нашла хотя какое-то прибежище — Лия Ивановна и Петр Никитич стали для него теми добрыми ангелами, которые пусть не всегда, но все же развеивали его тоску и скрашивали его жизнь. Он знал, что прощание с ними будет для него тяжелым и мучительным.
И еще — Полинка.
Странное чувство испытывал Андрей к этой молодой несчастной женщине. Он все чаще и чаще, даже не видя ее, думал о ее судьбе. Ему почему-то казалось, что он не может и не должен относиться к Полинке безразлично, как к совершенно чужому человеку — она не была для него человеком чужим. Ее несчастье трогало Андрея так, будто в нем, в Андрее, жило к Полинке родственное чувство. Чем это было вызвано, он объяснить не мог. Федор Ивлев был хорошим его товарищем, но сказать, что между ними существовала особая, неразрывная дружба, Андрей не мог. Поэтому и особой обязанности опекать Полинку, подставлять ей свое плечо, по-особому заботиться о ней — такой потребности Андрей мог и не испытывать. А он ее испытывал. Постоянно. Он и навещал Полинку значительно чаще других, и всегда старался отвлечь ее от мрачных мыслей, когда затмение на время покидало ее воспаленный мозг и она, возвращаясь в реальную жизнь, страдала от горя…
В то время — время неразберихи, суеты, поражений на фронте — не очень-то можно было рассчитывать на быстрое оформление какого-то денежного пособия или пенсии. После гибели Федора получать по его аттестату Полинка уже не могла и фактически осталась без средств к существованию. Хозяйка ее, Марфа Ивановна, была добрейшей души человеком, но она и сама еле-еле сводила концы с концами. И Полинка начала носить на рынок кое-какие вещи. Марфа Ивановна рассказывала Андрею:
— Пошла я однажды валенки подношенные купить — свои-то начисто прохудились. Ну вот. Гляжу — Полинка. Кофту свою вязаную продает. Я не подхожу, знаю, што Полинка стеснительна больно. Да-а… Вот приблизилась к ней одна тетка, спрашиват: «Сколь же ты хочешь, за кофту-то?» А Полинка отвечат «А сколько дадите, то и хорошо. Деньги мне во как нужны, мужа должна встретить, еды купить…» Тетка та кофту так-сяк покрутила в руках: «Три червонца дам. Кофта-то старая, моль ее уже вой как побила». Слышь, Дунисия, три червонца… По нонешним-то ценам, когда буханка хлеба пять червонцев стоит. Это ж почему она таки малы деньги предлагат, а потому, што почуяла: не в уме есть в здравом женщина, обдурить ее можно… Ну вот… Полинка, значит, отвечат: «Три так три, спасибо вам…» Тут я как налечу, кофту схватила и тетке-то: «Да как же тебе не стыдно, как же твои бессовестны глаза на людей глядеть будут после такого обмана, ты ж видишь, оно ж почти дите перед тобой неразумно, а ты — три червонца. Да подавись ты своими тремя червонцами, гадюка болотна и сгинь с глаз долой, пока я тебе патлы твои не общипала. Да знаешь ты кого обмануть хотела? Это ж есть вдова погибшего на фронте героя-летчика». Ну, тут народ собрался, гудеж, на тетку с кулаками наступат: как, мол, так можно, чтоб, значит, вдову летчика обижать! Не дадим — не дозволим!