— М-м-м?
— Ты не мог удержаться от того, чтобы лечь со мной, но как только ты получил, что хотел, ты становишься брезгливым!
— Нет. — Он поднял руку. — Не говори так. Это не так.
— Что не так? Разве я не мягкая подстилка для тебя, а? И у тебя ее не было все неделю, а ты привык ей пользоваться, не так ли. Поэтому ты подумал, что ты только попробуешь еще разок, просто в память о старых временах, не так ли? А затем, может быть, через несколько дней, когда ты станешь рогатым…
— Нет, пожалуйста, Айрис. Остановись. Не говори так. Не говори таких вещей. — Он выставил вперед обе ладони. — Ты не понимаешь, пожалуйста…
— Что понимать? — Она снова подтянула колени и сидела сейчас с расширившимися от гнева глазами и сжатыми кулаками, держа простыню у горла. — Я взяла тебя сюда. Я позволила тебе практически жить здесь. Ты это понимаешь? Я никогда не позволяла ни одному мужчине заходить в эту квартиру. Никогда. Я разрешила тебе войти сюда. Я кормила тебя. Я учила тебя — Бог знает, чему я тебя только не научила. Я учила тебя, как себя вести. Я возилась с твоей тупой неловкостью и твоей тупой невинностью — и для чего! Для чего! — кричала она ему.
— Айрис, я прошу тебя…
— О чем ты меня просишь? Ты хочешь еще раз это сделать, этого ты хочешь? Вот! — она откинула простыню прочь и раздвинула ноги. — Этого ты хочешь?
— Айрис! — закричал он. — Не говори как… как шлюха! Не будь такой. Айрис, ради Бога, пожалуйста. Не надо. — Он заплакал. — Ты возбуждаешь меня… Ты пачкаешь нас…
— Пачкаю? Это ты пакость. — Ее голос был низким и хриплым. — Это ты грязный маленький сопляк. Грузный, мерзкий, отвратительный, как и все остальные. Ты просто сопливый итальяшка, и больше никто!
— О! — Вито, шатаясь, подошел к ней. — О! — произнес он. И сильно ударил ее по лицу. — Это уже слишком, — пробормотал он.
Она сидела, прижавшись лицом к стене.
— Уходи.
Он кивнул и спотыкаясь пошел в комнату. Он тяжело дышал, его бедра были тяжелыми. Казалось, что ему никогда не пересечь этой комнаты. Металл дверной ручки отозвался холодом в его руке. Мгновение он колебался перед лифтом, думая, удержат ли его ноги, пока он будет ждать лифт. Но потом он понял, что ему ни за что не осилить четырех лестничных пролетов. Он нажал кнопку лифта. И вдруг изменил свое намерение. Тяжело спустился на один пролет, затем еще на один. Потом сел и отдыхал до тех пор, пока не почувствовал, что сможет одолеть весь путь до цокольного этажа.
Час спустя, тихо сидя на своей постели с влажной тряпкой у лица, Айрис потянулась за телефоном. Я не понимаю, почему я это делаю, подумала она. Я даже не знаю, что я хочу сказать. Она вяло набрала номер.
— Это я, — сказала она наконец и остановилась. Горло у нее вдруг перехватило, и она почувствовала слезы. — Я хочу, чтобы ты снова поднялся. Я хочу поговорить с тобой. Я… я должна.
Вито поколебался.
— Хорошо.
— Ты сейчас поднимешься?
— Да. Ладно, через пару минут.
— Хорошо, — сказала Айрис. Затем она приложила влажную ткань к глазам и начала всхлипывать. Почему я это делаю? — пыталась она понять причину своих слез. Что со мной случилось, почему я заливаюсь? Но вопросы были едва сформулированы, она даже с трудом могла выстроить их в голове, так переполняла ее потребность плакать.
Мне нужно перестать плакать. Просто нужно. Она встала, подошла к окну и заставила дышать глубоко и ровно до тех пор, пока снова не восстановила контроль над собой. Мысль потерять его просто убивает меня. Не важно, почему. Это факт. Я просто не могу ничего изменить.
Конечно, если бы мне нужно было уехать отсюда, работать, суетиться, я бы забыла это. Я бы пережила это, я знаю, пережила бы. Но когда это продолжается и день, и ночь — я просто трачу свои нервы.
И подумать только, что я начала это как… как своего рода игру! Для забавы! Я думала, что просто поиграю с этим малышом несколько раз, с этим великолепным ребеночком, и уйду отсюда, как только это наскучит мне, как только он станет обузой.
О, дружище! Разве это не смешно.
Она почувствовала, что слезы потекли снова. Где-то — когда-то — однажды — казалось, у нее был ключ к разгадке. Что-то было. Она нахмурилась. Обнаружила, что повторяет: «Я ему нужна, он должен во мне нуждаться». Кроме того, у него не было матери. Черт возьми, какая разница, у меня не было отца.
— Чего ты хочешь? — спросил он. Она в испуге повернулась. Она не слышала, как он вошел. Еще более пугающим было выражение его лица. Оно было не просто злым, оно было жестоким. Она со смятением поняла, что он больше не был мальчиком. Он был совершенно сформировавшимся мужчиной. И не только это. За час или около того он набрал неоспоримое преимущество над ней, достиг такой безопасности и злого спокойствия, что был за пределами ее досягаемости.