– Я помню эту картину с ржаным полем и Васькой на дереве. Прекрасная яркая картина. Такая сочная золотистая рожь у тебя получилось. Как будто и не рожь вовсе, а целый океан, – сказала с особым восторгом, – Но ты ведь вроде ее еще не закончил?
– Да, она самая, – горделиво ответил Сергей. Он большими шагами шел к дому, с хрустом распинывая перед собой колосья.
– Милый, на улице уже темно. Я вряд ли смогу увидеть это дерево. Лучше встреть меня на дороге, чтобы я не проехала. Хорошо, Сережа?
– Хорошо, я пойду тебе навстречу. Да и не надо, чтобы соседи видели нас вдвоем. Нехорошо это, – осуждающе сказал Сергей. Скорее это осуждение он распространил на самого себя. Он даже грустно вздохнул после этих слов, – эти плебеи выдумают свою историю и, конечно же, в ней мы будем с тобой любовниками. – Сергей резко остановился и обозленным взглядом стал оглядывать все стоявшие вдоль центральной улицы дома.–Ты и представить не можешь, что они про меня говорят, про мою семью. И говорят и говорят, и говорят и говорят. Как только не отвалились их грязные языки.
– Сереж, не злись, милый. Не слушай их. Я выезжаю. Встречай меня. Целую! –Юля мигом сбросила трубку, чтобы не тратить и без того затянутое время на телефонные разговоры. Она сейчас была похожа на бабочку, которая готова выпорхнуть из банки с названием «Художник» и полететь на свет своего сердца. Хотя по тому, как она выбегала из магазина, назвать ее бабочкой было бы весьма сложно. Все началось с того, что трубку телефона она выпустила из рук раньше, чем она коснулась аппарата. Успев добежать до двери, раздался удар упавшей на пол трубки на подпружиненном проводе. Схватившись за дверную ручку, Юля на долю секунды замерла, но почему-то не обернулась. Трубка отскочила и ударилась о пол второй и последний раз. Исходящие из трубки короткие гудки заполнили всю комнату. Пожав плечами, Юля дернула за ручку двери. Или в этот момент у нашей «бабочки» был неимоверный приток сил в порыве страсти или мама от переживания после услышанного стука держалась крепко за ручку по ту сторону двери. Во всяком случае, Алла Георгиевна буквально ввалилась в комнату вслед за дверью. Юля, словно не замечая, помчалась дальше, к выходу на улицу. Лишь в центре торгового зала она затормозила свой полет, перешла на медленный шаг. Ее молодое, упругое загорелое лицо обрело задумчивый вид, а на ее гладком лбу появились две еле заметные горизонтальные морщинки.
Бывает так, когда бежишь к желаемому, глаза не способны заметить тех экспозиций, которые встречались на пути к нему. Словно на периферическое зрение повесили шторки из темной, плотной ткани. А в это время, внутри головы на сетчатку глаза транслировался фильм, в котором желаемое становится реальным. Такое произошло сейчас и с Юлей. Ее задумчивый взгляд и ее быстрые повороты головы назад наводили на мысль, что она словно что-то забыла в той комнате. Все же навязчивое чувство взяло над ней верх. Она с громким и частым цоканьем каблуков вернулась. Алла Георгиевна стояла, вжавшись спиной в дверь, прижимая к груди обеими руками влажную салфетку. Завидев возвращение дочки, она лишь робко покосила на нее свои испуганные глаза.
– Мамочка, ну, ты чего? – произнесла Юля это так заботливо, насколько может произнести любящая дочка. – Представь, он меня попросил за ним заехать. Это разве не чудо?– Она обняла маму за голову. – Может это начало? Во всяком случае, я надеюсь на это. Я счастлива.
– Дочка, я переживаю за тебя. Ты у меня уже взрослая, и телом и сердцем, – Алла Георгиевна выбросила салфетку на пол и обняла дочку. – Знай, когда сердце открыто, как сейчас у тебя, чувства льются через край. Мне это знакомо, и я всегда вспоминаю их с теплом. Да, да, поверь, у твоей взрослой мамы были такие же чувства в жизни. И они не только связаны с твоим отцом.
– Мама, – с улыбкой на лице Юля постаралась выдать возмущение. Но у нее ничего не вышло. В ее голосе преобладала нежность и любовь.
– Да, дочь, да. Но поверь моему опыту, сердце работает лучше, если оно,все же закрыто или хотя бы прикрыто!
– Ну все мам, я поехала, – Юля внимательно посмотрела в глаза маме и после поцеловала ее в щечку. – Мне пора!
Звон колокольчиков ознаменовал то, что Юля вышла из магазина и погрузилась в освещенный вечерними фонарями город. А растворенный в лунном сиянии Сергей, по пояс погруженный в золотистое поле, еще долго злобно озирался на дома. Он выкинул остатки ржаного пучка с оголенной ромашкой, и с невозмутимым выражением лица пошел к своему дому. Его шаг был такой, словно он пытался перешагнуть высокие колосья.