Потолок был белый, идеально белый, с тонкой, едва заметной трещиной, которая тянулась от центра к левому углу, похожая на молнию. Я смотрела на неё и думала: вот и всё, я теперь живу под этой молнией.
Простыни были тёплые, мягкие, пахли дорогим стиральным порошком с нотами кедра и лёгкой горчинкой, и под этим запахом, едва уловимым, но уже въевшимся в мою кожу, скипидар, мята и металл. Его запах.
Я рывком села.
Одеяло соскользнуло до талии, и прохладный воздух коснулся голых плеч. На мне была только его чёрная футболка, длинная, до середины бёдер, с едва заметным следом его одеколона на воротнике. Я не помнила, как переоделась. Помнила только, что после первого сеанса он принёс мне эту футболку и тёмно-синий халат, а я была настолько выжата, что просто кивнула и ушла в комнату. Теперь я сидела на краю огромной кровати и смотрела на свои босые ноги, которые казались чужими на этом светлом паркете.
Сердце колотилось медленно, но тяжело, будто хотело вырваться.
Я в доме Лиама.
У человека, который вчера ночью смотрел на меня так, будто я уже не человек, а полотно, которое он только начал грунтовать.
И я сама сюда пришла. Сама переступила порог. Сама села на табурет и позволила ему рисовать.
Я потянулась к тумбочке, пальцы дрожали. Телефона не было. Конечно, не было. Я вскочила, босиком прошлёпала к стулу у окна, где вчера оставила свои вещи. Куртка, джинсы, кроссовки, всё аккуратно сложено, будто кто-то заботливый убирал за мной ночью. Сумка открыта, молния расстёгнута. Телефона нет. Ни в карманах куртки, ни в боковом отделении сумки, ни под подушкой, ни под кроватью. Я даже заглянула в шкаф, хотя понимала, что это глупо.
Паника подкатила к горлу горячей волной.
Я выбежала из комнаты, не задумываясь, что на мне только его футболка. Коридор был длинный, светлый, с высокими окнами, закрытыми тяжёлыми шторами цвета мокрого асфальта. Паркет был тёплый, подогрев пола, но я всё равно шла быстро, почти бежала, держась за перила, будто боялась упасть в пропасть.
На последней ступени я остановилась и прислушалась.
Тишина.
Только где-то внизу шипела кофе-машина и тихо играла музыка, что-то классическое, фортепиано, очень тихо, будто боялось разбудить кого-то.
Кухня была огромная, вся в белом мраморе и нержавеющей стали. Свет лился из панорамных окон, отражался от всех поверхностей и резал глаза. На столе уже стоял завтрак: два тоста с авокадо и яйцом пашот, клубника в маленькой стеклянной пиале, кофе в белой фарфоровой чашке, от которого поднимался тонкий пар. И он.
Лиам стоял у окна спиной ко мне, в чёрной футболке и тёмных домашних брюках, босой. В руках кружка. Он обернулся, будто почувствовал меня ещё до того, как я вошла. Глаза были спокойные, почти сонные, но я знала, что он не спал. Он никогда не спал, когда я была рядом.
– Доброе утро, – сказал Лиам спокойно, и голос был такой же ровный, как вчера ночью. – Выспалась?
Я замерла в дверях, прижимая подол футболки к бёдрам.
– Где мой телефон? – спросила я, и голос вышел хрипло, будто я всю ночь кричала.
Он поставил кружку на стол и подошёл ближе. Я инстинктивно отступила, пока спина не упёрлась в холодную стену рядом с огромным холодильником.
– Я его спрятал, – сказал Лиам так же спокойно, будто говорил о погоде. – Тебе он не понадобится. Весь этот год мы будем только вдвоём. Никаких отвлекающих факторов.
Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица.
– Отдай, – повторила я, и голос дрогнул.
– Нет, – ответил он просто.
Он сделал ещё один шаг. Запах, мята, скипидар, металл, стал сильнее, обволакивающим.
– Не подходи ко мне, – прошептала я.
Он всё равно подошёл. Остановился в полуметре. Посмотрел на меня сверху вниз. Потом медленно поднял руку, я вжалась в стену сильнее, сердце колотилось так, что казалось, он слышит каждый удар. Пальцы коснулись моей щеки, легко, почти невесомо, и убрали прядь волос за ухо.
– Ты же обещал, – выдохнула я, и голос сорвался. – Обещал не трогать, пока я сама не попрошу.
Он замер на секунду. Потом наклонился так близко, что я почувствовала тепло его дыхания на шее.
– Я помню, – прошептал Лиам мне прямо в ухо. – Но ты всё равно попросишь.
По коже побежали мурашки, от макушки до пят. Он отстранился так же медленно, будто ничего не произошло, и кивнул на стол.
– Ешь, – сказал Лиам. – У нас сегодня первый настоящий день.
Я осталась стоять у стены ещё минуту, пока он не отвернулся к плите. Только тогда я пошла к столу. Ноги дрожали. Я села на высокий стул, но к еде не притронулась. Он тоже сел напротив, спокойно жевал тост и смотрел на меня. Иногда я ловила его взгляд и отводила глаза, чувствуя, как щёки горят.