– Что мы будем делать? – наконец спросила я, когда молчание стало невыносимым.
– То, что я обещал, – ответил Лиам. – Рисовать тебя.
Он встал и вышел из кухни. Я пошла следом, не потому что хотела, а потому что боялась остаться одна в этом огромном доме, где каждый шорох звучал как предупреждение.
Мастерская была точно такой же, как вчера ночью: высокие потолки, панорамные окна, закрытые чёрными шторами, запах скипидара и масла. Школьный портрет всё ещё стоял на мольберте в углу, а рядом появился новый холст, два на два метра, идеально белый, грунтованный, готовый.
– Сегодня начнём новый, – сказал Лиам. – Снимай одежду.
Я замерла в дверях.
– Ты же сказал…
– Только верх, – перебил он спокойно. – Рубашку и лифчик. Я не трогаю. Ты сама.
Я стояла и смотрела на него. Он ждал. Не торопил. Просто стоял с кистью в руке и смотрел.
Я сняла футболку. Медленно. Потом лифчик. Скрестила руки на груди. Кожа покрылась мурашками, хотя в комнате было тепло, почти жарко.
– Сядь, – кивнул Лиам на высокий деревянный табурет у окна.
Я села. Он не смотрел на тело. Он смотрел в глаза. Потом взял кисть, тонкую, беличью, и начал.
Сначала я сидела час.
Потом два.
Потом четыре.
Он не говорил ни слова. Только кисть по холсту, шорох, лёгкий запах скипидара и льняного масла. Иногда он отходил на три шага, смотрел, прищуривался, возвращался, добавлял мазок. Иногда подходил совсем близко, я чувствовала его дыхание на своём плече, и поправлял прядь волос пальцами, чтобы свет падал правильно. Касался только волос. Но каждый раз, когда он подходил, я переставала дышать.
В обед он принёс поднос: два сэндвича с копчёной семгой и сливочным сыром, бутылка воды с лимоном, немного винограда без косточек. Я съела половину сэндвича и три виноградины. Он не комментировал. Просто убрал поднос и продолжил рисовать.
В пять вечера он отложил кисть.
– Хватит на сегодня, – сказал Лиам.
Я встала. Ноги затекли так, что я чуть не упала. Спина ныла. Он подошёл и протянул тёплый махровый халат, тёмно-синий, мягкий, пахнущий им. Я надела, не споря.
– Иди в душ, – сказал Лиам. – Вторая дверь налево. Я буду готовить ужин.
Я пошла. В ванной было огромное зеркало во всю стену, душ с тропическим ливнем, пол с подогревом. Я стояла под горячей водой двадцать минут, пока кожа не покраснела до боли. Пыталась отмыть ощущение его взгляда. Не получилось. Он въелся глубже, чем краска.
Когда я вышла, завернувшись в полотенце, он стоял в коридоре, прислонившись к стене, руки в карманах.
– Ужин через двадцать минут, – сказал Лиам. – Потом кино.
Я кивнула и пошла переодеваться. На кровати лежала новая одежда: мягкие серые леггинсы, белая футболка, тёплые носки. Всё новое. Всё точно мой размер.
Мы ужинали при свечах, он зажёг их сам, хотя за окном было ещё совсем светло. Паста с морепродуктами, свежий салат, белое вино в моём бокале, который я не тронула. Мы почти не говорили. Только вилки стучали по тарелкам и вино плескалось в его бокале.
Потом он включил проектор в гостиной. Огромный экран во всю стену. Поставил «Пианистку» Ханеке. Я сидела в самом углу огромного дивана, поджав под себя ноги. Он, в другом конце. Между нами метра два пустого пространства, но я всё равно чувствовала его тепло.
Фильм шёл. Я не смотрела на экран. Я смотрела на его руки на подлокотнике, на то, как длинные пальцы двигались в такт музыке, на то, как свет от экрана падал на его лицо и делал глаза почти чёрными.
В какой-то момент я не выдержала и посмотрела на него. Он смотрел на меня.
– Что? – спросила я тихо.
– Ничего, – ответил Лиам. – Ты красивая, когда не боишься.
Я отвернулась. Щёки горели.
В полночь он выключил фильм.
– Пора спать, – сказал Лиам.
Я пошла в свою комнату. Он, в свою, через две двери. Я легла под одеяло. Дверь осталась открытой. Я не закрыла. Не потому что не хотела. Потому что знала, если закрою, он всё равно войдёт, если захочет.
Я лежала в темноте и слушала тишину дома. Где-то капала вода в ванной. Где-то тикали часы в коридоре.
Где-то он дышал, я знала это, даже не слыша.
Глава 4. Подвал и правда
Утро шестнадцатого дня началось не с света и не с звука, а с абсолютной, почти осязаемой тишины. Даже воздух в комнате казался плотнее обычного, будто кто-то выключил всё живое за окнами и оставил только дом, меня и его. Я проснулась от этой тишины резко, как от удара под дых. Глаза открылись сами, и я несколько долгих секунд лежала неподвижно, глядя в высокий белый потолок, по которому тянулась знакомая трещина в виде молнии. За пятнадцать ночей я привыкла к ней, но сегодня она выглядела глубже, острее, будто за ночь расширилась на миллиметр и теперь напоминала разлом, через который можно упасть в никуда.