Я не хотела шевелиться. Хотела остаться лежать, притвориться, что всё ещё сплю, что я в своей старой крошечной студии с протекающим краном и соседом-алкоголиком за стеной, который каждую ночь орёт на свою собаку. Но простыни были слишком мягкие, слишком чистые, пахли дорогим порошком с нотами кедра и лёгкой горчинкой, и под этим запахом всё равно пробивался он: скипидар, мята, металл, кожа. Его запах уже въелся в мои волосы, в кожу, в лёгкие. Я дышала им, как воздухом, и это пугало больше всего.
Я всё-таки села на кровати. Одеяло соскользнуло до талии, и прохладный утренний воздух коснулся голых плеч. На мне была его чёрная футболка, уже не новая, а выстиранная и высушенная, мягкая, как будто её специально гладили, чтобы я чувствовала себя комфортнее. Я провела ладонью по рукаву и вспомнила, как он вчера молча положил её на стул рядом с кроватью после очередного сеанса. Я тогда была настолько вымотана, что просто кивнула, ушла в душ и рухнула спать, не раздеваясь. Теперь я сидела на краю огромной кровати, босые ступни на тёплом тёмном паркете, и смотрела на свои дрожащие пальцы, будто они принадлежали кому-то другому.
Шестнадцать дней.
Шестнадцать дней я живу в доме Лиама Эшфорда.
Я встала, пошла в ванную. Включила холодную воду и умылась до боли в щеках. В зеркале — бледное лицо, тени под глазами, губы искусаны до корочки.
На кухне уже стоял кофе.
Лиам сидел за большим мраморным островом, в серой футболке, волосы ещё влажные после душа, капли воды блестели на висках. Он не обернулся, когда я вошла, но я знала, что он почувствовал меня ещё на лестнице. Он всегда чувствовал.
– Доброе утро, – сказал Лиам тихо, не поднимая глаз от чашки.
– Утро, – ответила я и села напротив, на высокий стул.
Молчание растянулось, как густой молочный туман за панорамными окнами. Он пил кофе медленно, аккуратными глотками, держа чашку обеими руками. Я смотрела на него и вдруг вспомнила школу так ярко, будто это было вчера.
Он почти не изменился.
Те же тёмные волосы, чуть длиннее, чем тогда, и чуть больше седины на висках. Те же острые скулы, только теперь они казались вырезанными из камня. Те же глаза — серо-зелёные, холодные, будто смотрят сквозь тебя и видят всё, что ты прячешь. Только черты лица стали строже, жёстче, как будто кто-то взял тот школьный портрет и выжег его огнём.
Я вспомнила, как он проходил по коридору, и все расступались, даже учителя. Как он никогда ни с кем не говорил, сидел в углу класса и рисовал в тетради что-то, чего никто не видел. Как я писала ту дурацкую записку дрожащей рукой и прятала её в его рюкзак, когда он вышел.
Я вспомнила, как меня потом поймали в раздевалке после физры, как три девчонки и два парня сорвали с меня одежду, как снимали на телефон, как смеялись, как я плакала и закрывалась руками.
Он прошёл мимо.
Не остановился.
Но посмотрел.
Всего одну секунду.
И я до сих пор помню этот взгляд — холодный, внимательный, будто он уже тогда знал, что я буду принадлежать ему.
– Я хочу поговорить, – сказала я внезапно. Голос вышел хрипло, будто я всю ночь кричала.
Он поднял глаза. Спокойные, как всегда.
– Говори, – ответил он.
Я сжала пальцы в кулаки под столом, так сильно, что ногти впились в ладони до боли.
– Я не знаю, кто ты на самом деле, – начала я. – Я не знаю, убийца ты или нет. Но я хочу, чтобы ты знал, откуда я. Почему я не бегу. Почему я до сих пор здесь.
Он молчал. Просто смотрел. Ни тени удивления, ни сочувствия. Только внимание.
Я начала говорить, и слова полились сами, как будто ждали этого момента пятнадцать лет.
– Мама заболела, когда мне было пятнадцать. Рак лёгких. Курила с двенадцати, прятала пачки в старых туфлях под кроватью. Сначала думали, просто кашель. Потом нашли метастазы везде. Год химии, облысение, больничные палаты, запах дезинфекции, который до сих пор стоит в носу. Я бросила школу, чтобы ухаживать за ней. Сидела ночами, держала тазик, когда её рвало, вытирала слёзы, когда она плакала от боли и просила меня уйти, потому что не хотела, чтобы я видела её такой.
Она умерла за три дня до моего семнадцатого дня рождения. Тихо. Просто перестала дышать. Я сидела рядом и держала её руку, пока она не остыла.
Я осталась одна в съёмной двухкомнатной квартире. Хозяева дали неделю на выезд. Я собрала вещи в два рюкзака и ушла.
С тех пор я кочую. Хостелы, съёмные углы, диваны у малознакомых людей, иногда просто ночевала на вокзалах, свернувшись на скамейке. Работала где придётся: официанткой, промоутером, курьером, уборщицей в ночных клубах.
В школе меня травили с восьмого класса. За то, что я была тихая, за то, что носила мамину старую одежду, за то, что не умела дать сдачи. Потом появилась та записка тебе. Я не знаю, зачем написала. Просто хотела, чтобы хоть кто-то посмотрел на меня по-другому.
А в итоге меня поймали после физры, раздели догола в раздевалке, снимали на телефон, выложили в общий чат. Я неделю не выходила из дома. Потом ушла из школы совсем.
С тех пор я не задерживаюсь нигде дольше нескольких месяцев. Боюсь, что люди узнают, кто я. Боюсь, что снова стану невидимой. Или хуже — видимой, но только как жертва.
Единственный человек, кто хоть когда-то был мне дорог, это Мэт. Он единственный, кто не отвернулся после всего. Он искал меня, когда я исчезала на недели. Он единственный, кто звонил и спрашивал: «Ты жива?»
А теперь я здесь. У тебя. И не ухожу.