— Вальтер, ты ничего не ешь.
Я схватил ее за руку:
— Послушай, ты, пролетарий творения…
Но Ганна не была сейчас склонна шутить; она подождала, пока я отпущу ее руку.
— Что вы успели посмотреть в Риме? — спрашивает она.
Я доложил.
Ее взгляд…
Я рассказывал о Риме, а она глядела на меня так, словно я привидение, чудовище с хоботом и когтями, монстр, который пьет чай.
Этот взгляд я никогда не забуду.
Она не сказала ни слова…
Я снова заговорил, потому что молчать было невозможно, о смертности от укусов змей и вообще о статистике.
Ганна сидела словно глухая.
Я не смел глядеть ей в глаза — я то и дело вспоминал, правда только на секунду (дольше я был не в силах об этом думать), что я обнимал Сабет, вернее, что Ганна, которая сейчас сидит передо мной, ее мать, мать моей возлюбленной и тоже моя возлюбленная.
Не знаю, что я говорил.
Ее рука, лежавшая на столе (я теперь обращался, так сказать, только к ее руке), была какой-то особенной: маленькая, словно рука ребенка, но притом куда более старая, чем сама Ганна, нервная и все же вялая, уродливая, — собственно говоря, и не рука вовсе, а какая-то бесформенная лапка, пухлая и вместе с тем костлявая, увядшая, словно восковая, но обсыпанная мелкими веснушками; впрочем, пожалуй, и не уродливая, наоборот, даже чем-то привлекательная, но совсем чужая, что-то в ней было ужасное, печальное, незрячее; я говорил и говорил не переставая, потом умолк; я пытался представить себе руку Сабет, но безуспешно, я видел только ту, что лежала на столе рядом с пепельницей, — кусок человеческого мяса с голубыми жилками, просвечивающими сквозь кожу, похожую на измятую папиросную бумагу, столь же тоненькую и вместе с тем глянцевитую.
Я сам смертельно устал.
— Собственно, она еще ребенок, — сказала Ганна. — Или ты думаешь, что она уже была близка с кем-нибудь?
Я поглядел Ганне в глаза.
— Да я совсем не страшусь этого, — говорит Ганна, — нисколько не страшусь.
Вдруг она стала убирать со стола.
Я ей помогал.
Что же касается статистики, так Ганна и слышать о ней не хотела, потому что верит в судьбу, я это сразу заметил, хотя открыто она этого не высказывала. Все женщины имеют склонность к суеверию, но Ганна ведь широко образованный человек; поэтому я был удивлен. Она говорит о мифах, как мы, люди техники, говорим, например, о законах термодинамики, то есть о законах физики, которые постоянно подтверждаются опытом, — говорит совершенно будничным тоном, не испытывая никакого удивления. Эдип и сфинкс, по-детски наивно изображенные на черепке вазы, Эринии, или Эвмениды, или как они там еще называются, — все это для нее реальность; и ей кажется вполне уместным ссылаться на мифологию в самом серьезном разговоре. Не говоря уже о том, что я не силен в мифологии да и вообще в беллетристике, мне не хотелось с ней спорить: у нас и без того хватало насущных забот.
5/VI мне надо быть в Париже.
7/VI — в Нью-Йорке.
10/VI (как крайний срок) — в Венесуэле.
Ганна работает в институте археологии, там они все время имеют дело с богами, твердил я себе, на всех нас, инженерах, небось тоже чувствуется профессиональная деформация личности, хотя мы за собой этого не замечаем. Но я не смог сдержать смех, когда Ганна ссылалась на богов.
— Ну что ты все со своими богами!
Она тут же умолкла.
— Я никогда бы не уехал, — говорю я, — если бы не было ясно, что девочка спасена, уж можешь мне поверить.
Казалось, Ганна меня понимает; она мыла посуду, пока я вкратце рассказывал ей о моих служебных обязательствах и вытирал чашки — как двадцать лет назад, заметил я, вернее, двадцать один год.
— Ты считаешь?
— А ты нет?
Каким образом у Ганны получилось двадцать один год, а не двадцать, я не знаю, но я решил придерживаться ее числа, чтобы она меня всякий раз не поправляла.
— Уютная кухня, — говорю я.
И вдруг снова ее вопрос:
— Ты потом встречался с Иоахимом?
Когда-нибудь мне, конечно, придется сказать ей, что Иоахим ушел из жизни, но только не сегодня, думал я, не в первый же вечер.
Я заговорил о другом.