27 января 1944 года Гитлер собрал фельдмаршалов и генералов в ставке «Вольшанце» и потребовал от них клятвы верности. Он обратился к собравшимся: «Господа, я надеюсь, что, когда придет последний час, вы, мои генералы, будете вместе стоять на баррикадах и вы, мои фельдмаршалы, с обнаженными шпагами останетесь со мной». В ответ на это Манштейн сказал: «Это будет и нашим концом, мой фюрер!» Гитлер был настолько поражен этой внезапной репликой, что сразу же прекратил свою речь.[124]
Даже Геббельс, который не испытывал симпатии к фон Манштейну и прозвал его «маршалом отступления», был удивлен поведением фюрера 6 февраля 1944 года. «На самом деле реплика фельдмаршала фон Манштейна не была уж столь драматична, как нам показалось вначале. Фюрер заявил, что в самый трудный момент ждет от своих офицеров верности, на что Манштейн ответил: "Это будет и нашим концом, мой фюрер!" Действительно, в этом не было ничего необычного».
Во время публичных выступлений у Гитлера особенно отчетливо проявлялась «зависимость от настроения публики… Особенно в политическом отношении более спокойные (и поэтому наиболее для него трудные) 1925-1928 годы Адольф Гитлер отказывался от выступления или прекращал свою речь, если чувствовал, что она не оказывает нужного действия на слушателей».[125]
Еще живя в Вене, молодой фантазер планировал перестройку императорской резиденции Хофбург, поскольку ему не нравилась черепичная кровля дворца[126], а в августе 1938 года, находясь в апогее своей силы, он очень рассердился, что решетки новостройки напротив здания командования люфтваффе на Принцрегентштрассе в Мюнхене покрасили не в тот цвет. По этому поводу адъютант Гитлера писал профессору Габлонски в баварское министерство внутренних дел: «Во время поездки на свою квартиру мимо строящегося Дворца германского искусства фюрер отметил, что решетки в окнах здания лучше бы красить не в черный, а в бронзово-золотистый цвет. В связи с этим предлагаю вам внести соответствующие изменения».[127] Когда 18 января 1939 года Адольфу Гитлеру не понравился внешний вид лейбштандарта, адъютант записал: «В последней смене караула у солдат были очень плохо вычищены сапоги и неопрятно пострижены волосы. Данный внешний вид охраны очень рассердил фюрера». Изменение чего-либо привычного могло легко вывести его из состояния душевного равновесия. В тюрьме Швандау Гесс рассказывал Шпееру, что однажды Гитлер «пришел в состояние, близкое к бешенству, когда во время поездки по Мюнхену увидел, что его старый любимый кинотеатр "Ферд Андра" изменил название».[128] По сходным соображениям фюрер отклонил предложение некоторых мюнхенцев переименовать Одеонплац, на которой он в 1914 году во время объявления войны стоял в толпе и пережил минуты особого воодушевления, в площадь Адольфа Гитлера.
В начале февраля 1942 года Бальдур фон Ширах как гауляйтер Вены попытался допустить к экспонированию работы умеренных импрессионистов. Когда в конце 1942 года он был вызван в Бергхоф, Адольф Гитлер ткнул его носом в цветную иллюстрацию из журнала гитлерюгенда «Воля и сила»: «Зеленая собака! Это — не воспитание молодежи, это — настоящая оппозиция! Это саботаж!»[129] Непримиримость Гитлера в вопросах, затрагивавших его зрительное восприятие, была общеизвестна. Все иные государственные деятели не имели подобных проблем в случаях, когда их министры высказывали предпочтения в искусстве, отличные от их собственных.
Однако Адольф Гитлер проявлял в данном вопросе удивительную последовательность. В речи, произнесенной им 18 июля 1937 года на открытии в Мюнхене Дворца германского искусства, фюрер нападал на современных художников, которые «принципиально пишут траву синей, небо зеленым, а облака грязно-желтыми» и посему с ними нужно бороться как с опасными политическими врагами: «В настоящее время я желаю подчеркнуть, что твердо решил навести такой же порядок в германском искусстве, как в политически сложных вопросах».
Историк Эрнст Нольте обратил внимание на тот факт, что Гитлер в отличие от большинства других политических идеологов, будь то марксисты, либералы или центристы, руководствовался не абстрактными принципами, а мономаническим стремлением к наглядности. Он ввергнул «Германию в войну, спровоцированную древними представлениями о создании универсальной мировой империи и господстве избранной группы людей германской или также и арийской принадлежности».[130] Если данная идея верна, то национал-социализм предстает как борьба свойственного эйдетикам анархического мировоззрения с тщательно разработанными абстрактными принципами, совершенно бесполезное и жестокое сопротивление более ранней стадии развития более поздней. Главенство зрительного восприятия полностью выродилось в шкалу ценностей, которая позволяла признать польских детей, обладающих арийской внешностью, пригодными для онемечивания. Сама германская раса стала зрительной категорией.