В самом начале книги автор описывает удивительную память Антони Будденброк. Восьмилетняя Тони в кругу семьи начинает декламировать Катехизис: «Верую, что Господь Бог создал меня вместе с прочими тварями…» — и продолжает далее точно по тексту. Затем Томас Манн, идентифицируя себя с Тони, показывает, что у эйдетика память работает сама собой, не требуя его вмешательства: «Когда разойдешься, — думала она, — появляется такое чувство, будто несешься с братьями на санках вниз с Иерусалимской горы; все мысли сразу исчезают, и, даже если захочешь, не можешь остановиться».
Томас Манн наглядно продемонстрировал быстроту и объем эйдетического восприятия, ответив на вопрос жены, кто послужил прототипом семьи старых Крулл: «Ах, я видел, как одна пара в течение получаса прогуливалась по палубе парохода на Рейне».[258]
Наиболее точное фотографическое описание передает очень подробную, но иногда иронично бесчувственную картину. Так, созданным автором образ беременности переполнен гинекологическими подробностями, порой весьма не аппетитными, что показывает полное отсутствие сопереживания автора героине, которое могло бы разрушить ледяной панцирь эйдетизма.
Отсутствие границы между реальностью и вымыслом, которое погубило политика Гитлера, у писателя Томаса Манна превратилось в интересное стилистическое средство выражения. Голо Манн: «В доме отца каким-то странным образом преломлялась реальность, и действительность смешивалась с художественным вымыслом». «Будучи молодым человеком, однажды в Любеке я посетил могилу моего деда, сенатора в "Будденброках". И когда я стоял перед надгробием с гербом и надписью "сенатор Генрих Манн", мне казалось, что это могила Томаса Будденброка».
Томас Манн также показал характерное осознание избранности, раннее убеждение в превосходстве над всеми остальными людьми. Наконец, особенности его сексуального влечения соответствовали отклонениям у его противника. Писатель описал страх перед подавленными влечениями, которые вобрали в себя гомосексуализм, кровосмешение и граничащую с зоофилией любовь к собакам.[259]
Даже брак, в который он вступил прежде всего для того, чтобы обуздать свои гомосексуальные наклонности, стал средством для социализации и сублимации его влечений.
«Дневниковые записи Томаса Манна между 1918 и 1921 годами свидетельствуют, насколько проблематично ему было преодолевать свое сексуальное влечение к мужчинам. При этом Катя проявила большое понимание и сочувствие, за которые он был ей благодарен».[260]
На первый взгляд кажется абсурдом вместе с Гитлером причислять Томаса Манна, отца шести детей, к «людям с нездоровыми наклонностями». В отличие от «человека преступной судьбы» писатель поборол свои склонности образцовым самовоспитанием и дисциплиной. Тем не менее свойственная эйдетизму эмоциональная холодность время от времени давала о себе знать. 31 июля 1940 года, когда у него родился первый внук, Томас Манн записал в своем дневнике: «Я слишком поздно стал дедом, и это не произвело на меня особенного впечатления». Уже при рождении своего первого ребенка, дочери Эрики, он писал в письме к брату Генриху: «Итак, родилась девочка, чем я разочарован… Я принял бы сына как нечто поэтичное, несравненно большее, чем просто продолжение и возрождение меня в новой форме».
О трагической гибели зятя, мужа его второй дочери Моники, в своем дневнике Томан Манн упоминает мимоходом, уделив этому событию всего одно предложение. Запись от 24 сентября 1940 года: «Утром получил телеграмму от Эрики, что судно, на котором плыли Мони и Лани, торпедировано. Мужчина погиб, а Мони находится в каком-то госпитале в Шотландии (в каком состоянии?!), откуда Эрика ее заберет. Кажется, она транспортабельна — ужас и отвращение. Жалко бедного ребенка». Однако во второй половине дня жизнь вошла в свою колею. «К лэнчу была фрау Райнхард. К чаю — мистер Йонг с киностудии, приятный молодой человек, поклонник "Волшебной горы", которую он хочет экранизировать».
Когда философ культуры Теодор Лессинг, которого он близко знал по Мюнхену, был убит нацистами, Манн написал своему сыну Клаусу: «Еще один фальшивый мученик».
В августе 1943 года он поразил Бертольда Брехта требованием драконовского наказания немцев: «Беженец сидит сложа руки и требует смерти полумиллиона человек».
Самоубийство жены своего брата Генриха, которая действовала ему на нервы, он считал «событием, едва ли достойным сожаления».
Несмотря на то что данные склонности не развились у Томаса Манна в зверскую жестокость, как это случилось с Адольфом Гитлером, в поведении столь культурного и образованного человека все же проскальзывали пугающие симптомы подавленного эйдетизма. Находясь в эмиграции в Калифорнии, 16 августа 1940 года он получил сообщение о воздушном налете на Мюнхен, город, в котором он прожил более 10 лет, имел большой дом, где он женился, появились на свет его дети и было написано множество книг. Томас Манн отреагировал на это следующим образом: «Королевские ВВС нашли время и силы разбомбить Мюнхен, что я и желаю этому глупому гнезду».