Стиву были знакомы чувства, о которых рассказывал Коннор: с того момента, как Эдвард узнал правду о защитном напитке и нашел остатки его в библиотеке их особняка, отношения отца с сыном испортились – Стив ощущал идущее от отпрыска отвращение и пренебрежение. Но стоит ли неприязнь Коннора к бывшему другу тех последствий, которые неминуемо ожидают Александра, когда Коннор расскажет об Атлантиде Сильным?
– Ты так сильно ненавидишь его? – поинтересовался Стив.
– Это не ненависть, – ответил Коннор. – Я всего лишь хочу понять, зачем он всё это делает. Даже когда мы были эмоциональными юнцами, делились друг с другом сокровенным, он казался мне странным, хотя говорил разумно. И сейчас я опасаюсь, что за его планом стои́т что-то большее. Как видишь, мои предположения до сих пор оказывались верными – если бы не спохватились, не узнали бы об Атлантиде.
Сложный выбор: Стив считал Александра если не другом, то по крайней мере хорошим знакомым. И идея изобретателя с Немезидой, конечно без убийств, не так уж и плоха. Он хотел поддержать Александра, но теперь Стив сомневался: если планируешь заручиться поддержкой Сильных, зачем действовать им наперекор, подрывая функционирование предприятий?
– Мы должны поговорить с Александром, – решил Стив. – Даже если ты испытываешь к нему неприязнь, хотя бы позволь ему объясниться. А потом решим, что делать.
Глава 14. Эхо
Свобода. Свобода рисовать всё, что душе угодно, не переживая за отборы. Месяц упорного труда был поистине плодотворным: Римма нарисовала несколько картин для выставки, которую организовывал Эдвард, – церковь в деревне, совместный портрет Лени, Тимофея и Вали, портрет отца Ролло, Бьерна, а сейчас она как раз заканчивала городской пейзаж.
Римма по обыкновению стояла с закрытыми глазами на крыльце отеля, взмахами кисти клала на холст широкие мазки, рисовала надежду – весной она особенно чувствовалась. Даже заброшенные, темные, пыльные дома напротив, казалось, просыпаются от долгого сна: стряхивают старость, скрипят, но не рассыпаются без должного ухода, а будто хотят потянуться, размять кости. Свежий теплый ветер развевал занавески в оставленных квартирах, а из земли уже пробивалась первая в этом году трава.
Римма пыталась представить, как люди жили здесь раньше: шли на работу, отводили детей на занятия, ходили в гости друг к другу, гуляли, сидели под окнами, наблюдая за прохожими, читали, улыбались, веселились, плакали, буянили, – она улыбнулась, воображая бурную городскую жизнь. Здесь не было безликих высоток, как в Ньюдоне; в этом оставленном городе жизни было больше, чем в столице. Хотя, может, Римме так только казалось, а на самом деле просто ветер беспрепятственно гулял среди развалин и не более.
Эдвард проснулся: посмотрел на потолок, повернул голову налево – он давным-давно развелся с Анной, но он всё так же по привычке проверяет, спит ли она. Выругавшись, мужчина поднял подушку, на которой когда-то спала его жена, положил на голову – белый свет, струящийся в окна, был ему не мил.
Но в лежании без дела смысла меньше, чем в сожалениях, поэтому он поднялся с кровати, сходил в ванную, переоделся, зашел в комнату к Римме – никого. Спустился на кухню, включил кофемашину, посмотрел в окно – вот же она, стоит напротив развалин с холстом. Рисует что ли?
Эд спустился вниз, вышел на крыльцо. Римма слегка повернула голову, и он заметил, что ее глаза закрыты, но, несмотря на это, девушка выводила на холсте четкие и аккуратные линии.
– Доброе утро, – поздоровался Эдвард.
Она открыла глаза, повернулась:
– Доброе.
Эд спросил:
– Как ты рисуешь с закрытыми глазами?
– Я рисую то, что чувствую, понимаешь?
– Нет.
– Ладно, подойди сюда.
Эдвард подошел к девушке. Они стояли напротив разваленного фундамента бывшего дома, по дороге, некогда служившей автострадой, разбросаны кирпичи. Внутри не осталось ничего, даже перегородок, словно после прямого попадания бомбы. Другие дома вокруг стояли в целостности, но окна в них беспощадно выбиты – легкий ветерок колыхал кое-где сохранившиеся занавески.