Доченька ходит в садик, не болеет. Она такая большая стала и взрослая. Очень уж она тебя ждет. Каждый вечер говорит только о папе. И спрашивает, когда дверь хлопает: «Мама, папа пришел?» Ты даже себе представить не можешь, как сильно она тебя любит. Очень жаль, что ты не можешь с ней играть и видеть, как быстро она растет. Фотографию твою, где ты в порту, она всю истрепала, спать с ней ложится. Это еще и потому, что в доме только все и говорят о тебе, какой ты у нас хороший.
А у меня на работе под стеклом лежит твоя фотография, которую ты прислал в последний раз. И я всем говорю: «Это мой муж», а также о том, как хорошо мне с тобой.
Ну, пока, всё, буду заканчивать, потом напишу еще одно письмо.
Крепко целую миллион раз.
Твои кисы».
«Здравствуй!
Извини, что так сухо, но иначе не могу. Не могу, потому что в данный момент я очень злая. Если бы ты был дома, мы бы с тобой поговорили и решили бы все проблемы, но тебя нет, а у меня внутри всё кипит. Только что ты звонил, сказал мне, чтобы я положила деньги на книжку[2]. Да, это конечно правильно: ты умный, разумный, экономичный, ты считаешь, что питаться мы должны воздухом. Что значит твоя фраза: «Если ты еще не отдала деньги, то отдай»? А простите, с чего бы я их отдала? Ранее я писала тебе весь расклад денег: куда и как я их трачу. Мне показалось, что я правильно сделала, что договорилась насчет получения денег. Ты сам-то подумал, посчитал по месяцам, сколько у нас дохода?
Ты зайди в магазин, на базар: ты там не видишь этого. Ты думаешь всё так просто.
Короче, так если уж на то пошло, я вообще не трону больше ни одной твоей копейки. Сам понял, сам думает, сам распоряжается.
И дело не в том, что ты сказал «положишь деньги на книжку», дело в том, что ты это сделал, поставив мне в упрек, все мои действия.
Ах, какая я злая, сил нет. Я бы многое тебе сказала, да на бумаге этого не опишешь. Однако себя я успокаиваю только тем, что ты устал, ты сильно напряжен, нервы не в порядке. Я понимаю, что очень трудно шесть месяцев находиться в замкнутом пространстве. Да мне проще, намного, я не спорю.
Я отвыкла от того, что нужно ждать от кого-то помощи. Я всегда говорю себе: «Всё равно выкручусь». Я, как змея, хамелеон, буду жить нормально и воспитаю своего ребенка. Но уже тогда прости: пути и правила этой борьбы за выживание буду диктовать я, если не по душе тебе. Ну что можно сказать – сам знаешь...
Ты не думай, что все слова – злость. Просто я хочу чувствовать уверенность в завтрашнем дне.
Не надо напрягать себя пустяками о том, чем я могу здесь заниматься. На эту тему мы с тобой много говорили. Более повторяться не хочу.
Думай что хочешь.
Обидно одно, что каждый день я повторяю одну фразу: «Ну когда же ты приедешь?»
Всё.
Более ничего писать не хочу.
P.S. Прости, я испортила тебе настроение. Если ты меня любишь, и мы будем продолжать жить совместно в согласии, ты поймешь мое состояние. Ты хорошо знаешь, что на тот момент, когда ты приедешь, от моей злости не останется ничего.
Тебе решать, думай сам!
Целую, твоя Лёличка».
Римма расстроенно отложила письмо в сторону.
– Начали за здравие... – прошептала она.
– Тяжелая жизнь, – констатировал Эдвард.
– Слушай, а давай эти письма отдадим Матиасу? Он же писатель, наверняка найдет им применение.
– Он обещал прийти на выставку.
– Тогда и отдам!
Воодушевленная тем, что история любви и переживаний, изложенная в старых письмах, не будет забыта, Римма вновь повеселела, взяла следующее письмо, пробежала глазами:
– Смотри, а тут уже побольше написано про их дочурку...
[1] Видеомагнитофон. – Прим. автора.
[2] Имеется в виду специальный банковский счет. – Прим. автора.
Глава 15. Выставка
Эдвард организовал всё в лучшем виде: нашел просторный круглый выставочный зал в Ньюдоне, приказал роботам подготовить и украсить его, развесить картины. Для подготовки праздничного ужина мужчина обратился к знаменитому шеф-повару Кихи Дакаскосу. Эд лично по сети разослал приглашения, обратился к Светлане Кручиной – дизайнеру, владельцу и руководителю модного дома – с просьбой пошить вечернее платье для Риммы – это должно было стать сюрпризом.