– Привет, – поздоровался Силан.
– Привет, проходи, пожалуйста. Вот там бар, а потом будет ужин, – засуетилась Римма.
– Спасибо.
– Матиас, мы пока тут, встречаем гостей, а ты располагайся, – по-дружески пригласил Эдвард.
Последним в череде гостей, но не по значению, пришел тот, кого Эдвард и не ждал вовсе, но приглашение на всякий случай отправил, Александр, – человек без фамилии, выдающийся изобретатель, ученый, создатель Комплекса, ИИ и роботов, нарушитель спокойствия Сильных. Как раз тот, с кем очень Эдвард хотел побеседовать лично. Римму же поразил неестественно зеленый, изумрудный цвет его глаз.
Александр, пожав руку встречающим, посмотрел в зал:
– А где все?
Эдвард повернулся – и правда, около картин, с интересом разглядывая рисунок церкви, стояли Матиас и Силан, а остальные уже распивали напитки за столами в обеденном зале.
– Матиас, не смей забирать всё! – крикнул Александр, махнув рукой.
– Невозможно не забрать! – ответил писатель. – Сам посмотри, какая красота. Да и, – он повернулся в сторону зала, где громко веселились гости, – похоже, никому, кроме нас, это не нужно.
– Вот и замечательно, – произнес Александр, с интересом взглянув на Римму. – Расскажите нам, какие истории скрываются за этими прекраснейшими произведениями искусства?
– С удовольствием, – улыбнулась девушка. – Система рассказывала нам о религиях Старой эры, и я была поражена красотой церкви в деревне Тимофея: теплые, мягкие огоньки свечей, иконы, скромный алтарь, свет из окон золотит деревянные стены. Здесь я изобразила одну свечу в подсвечнике напротив креста. За крестом одно окно. Число «один» в данном случае мне показалось сакральным, как в смысле единства бога, которому эти люди поклоняются, так и в смысле единственной жизни, которая есть у каждого из нас. И одиночество свечи подчеркивает, насколько мы слабы и беззащитны перед чем-то более могущественным. – Девушка указала на следующую картину: – Это портрет Тимофея, главы деревни, Лени и Вали – пожалуй, самых неравнодушных жителей. Тимофей – авторитет и боец, на картине он стоит позади, а Леня и Валя сидят на стульях. Можно ли поверить, что ему больше семидесяти лет? Конечно, морщины выдают возраст, но тело у него не хуже, чем у здоро́вого мужчины средних лет. Фон серый, но только потому, что я хотела как можно больше внимания привлечь к этим необыкновенным людям. Валя – шустрый, худой мальчик, я хотела, чтобы вы увидели в его глазах бесконечную любовь к родным местам, ну а Леня – я изобразила его в тулупе, потому что его постоянно нет дома: то он рыбу ловит, то на охоте. Поэтому и щеки у него краснее, чем у остальных. Выдержке и силе духа этих мужчин можно позавидовать: они полагаются только на себя, ни у кого не просят помощи и решают проблемы сообща.
Римма двинулась дальше:
– Это Бьерн – отец нашего пилота Ролло. Штурман, налетавший сотни часов. Первоклассный специалист, но на картине этого совершенно не видно. Разве что маленький самолетик на комоде, который я дорисовала, может нам что-то рассказать. Картина очень светлая: из окна, напротив которого он сидит в кресле-качалке, исходит белый свет, который вскоре, к сожалению, поглотит Бьерна. Я нарисовала его вполоборота, чтобы не было полностью видно лица: мне показалось, что Бьерну не хотелось быть изображенным анфас. Отсюда кажется, что он как будто ведет с тобой беседу, но не смотрит тебе в глаза, думает о чем-то своем, витает в облаках. И красный теплый плед на коленях – яркий акцент и одновременно символ всего, что удерживает его дух в нашем бренном мире... А это городской пейзаж. Мы с Эдвардом живем напротив разрушенного дома; из-за того, что за этим домом пустота, солнце нового дня встает как бы с его фундамента и движется вверх. Я очень старалась четко изобразить каждый валяющийся на земле кирпичик, чтобы можно было мысленно собрать их в новый дом. Вокруг дома стоят целые здания, но только в разрушенном доме живет свет, надежда, что из старого родится новое. И за каждым концом следует начало.
Римма подошла к картине, которая была скрыта под тканью:
– А это должен был быть гвоздь программы. Я думала, что расскажу всем Сильным о своих картинах и завершу рассказ этой работой. Но...
– Подожди, – остановил ее Эдвард.