Каждый думал о своем. Молчалось вдвоем вполне комфортно. Залевский очень ценил людей, с которыми можно помолчать. В памяти всплыл недавний скандально откровенный фотосет мальчишки. Марин помнил себя в его возрасте: он же тогда думать больше ни о чем не мог, кроме секса.
– Скажи, ты собираешься вывалить те снимки в интернет?
– Конечно. А для чего я это делал? Ты же не думаешь, что с целью тебя возбудить? – усмехнулся он.
Паршивец, разозлился Марин, чувствовал, что заливается краской.
– Именно это я и подумал. Меня еще никто так нагло не использовал. Не по назначению, – небрежно бросил он.
– Ну, извини, я не хотел, – сказал мальчишка.
И это было еще хуже, чем шутка. Чего он не хотел? Возбудить тем вечером Марина или посмеяться над ним сегодня?
– Я собираюсь раскрутить своих поклонниц на «ответку», – воодушевился парень. – На фотосессию в стиле «ню». Я уже представляю этот кайф! АААА! Как ты думаешь, они решатся?
– Школьниц совратить решил? – проворчал Залевский.
– Ну почему сразу – совратить? Или ты считаешь, что их совсем не интересует собственное тело? Наверняка рассматривают себя со всех сторон. А фотосессия – это творческий подход к телу. Когда, если не сейчас? Когда тело начнет портиться? Вот если решатся, я на них на всех женюсь! – засмеялся мальчишка.
– Акт истинно божественного милосердия. Ты знаешь, что Кришна, будучи принцем, женился на всех девушках, освобожденных из плена?
– Зачем?
– В соответствии с обычаями того времени, девушек, побывавших в плену, не брали в жены – они считались падшими, но Кришна, несмотря на это, взял их себе в жены и сделал принцессами. Заметь, не устроил смотрины из лучших, а женился на всех падших.
– Кто сочинял этот эпос? Женщины?
– Кстати, у меня тоже возникали некоторые подозрения на этот счет. Но вернемся к фотосету. Так зачем ты это сделал?
– Хотел посмотреть на того, кто у меня внутри. Хотел его подловить. Увидеть, как выглядит мой внутренний демон.
Посмотреть? Надо ли такое проделывать с собой? Позволительно ли? Или, может, он хотел не посмотреть, а показать? Ему, Залевскому.
– А в зеркале нельзя было посмотреть?
– Нет. Ты же в зеркале сам смотришь на себя. Корректируешь рефлекторно.
Пожалуй, в этом он был прав: с зеркалом у каждого свои отношения.
– А хочешь, устроим тебе фотосет? – мальчишка смотрел Марину в глаза без намека на иронию.
– Нет, извини. Позировать я не готов. Меня вполне устраивают репортажные снимки и профессиональные фотосессии.
– Так это журналисты о тебе рассказывают и фотографы! А ты сам не хочешь о себе рассказать?
– Кому рассказать?
– Себе. Мне.
О чем рассказать? В чем повиниться и что предъявить из достоинств? Что я вообще знал о себе до встречи с тобой, думал Залевский. Открыться? Поведать о том, что он изнывает от страсти? Да, ему было страшно. Он не представлял, как мог бы открыться мальчишке. Ему же не образ предстояло воплощать. Образ – проще. Надеть чужую шкуру и даже вжиться в нее – пожалуйста. А себя? Боялся, что будет смешон и жалок. Да и выглядело бы глупо.
Мальчишка повозился в своем рюкзачке и неожиданно для Залевского извлек колоду карт.
– Сыграем?
– У тебя остались лишние деньги? – усмехнулся Залевский.
– Давай не на деньги.
– Это не интересно, – с пафосом профессионального игрока откликнулся хореограф.
– Давай на рабство, – предложил мальчишка.
– Продуешь – будешь убирать избу?
– Ну и уберу, если у тебя фантазии ни на что больше не хватает, – пожал плечами парень.
Фантазии? Фантазии у него хоть отбавляй! С его фантазией на рабство с ним лучше не играть. Где-то внутри Залевского, в районе солнечного сплетения, взорвались фейерверки.
– Играем пять партий, – постановил партнер.
Он расчистил место на столе и сдал карты.
– Я надеюсь, ты не катала? – пошутил Залевский.
– Надежды юношей питают, – откликнулся визави. – Не бойся, это не больно.
Хватило трех партий. Такого разгрома Залевский и представить себе не мог.
– Теперь ты мой раб! – провозгласил мальчишка.
– Мне нужно будет заняться уборкой? – вскинув бровь, поинтересовался обиженный Залевский. Как он мог забыть? Пацан же – уличный. Наверняка ему случалось картами зарабатывать на еду. Почему он, Марин, еще тогда, в Москве, представлял себе их отношения шахматной партией с сильной собственной позицией? А теперь выяснилось, что это была совсем другая игра. Проще и грубее. На чужом для него поле. И все козыри оказались на руках его противника. Противника?