– Пойдем! Пойдем со мной. Ты пожалеешь, но тебе понравится, – хищно улыбнувшись, пообещал мальчишка и взял проигравшего за руку.
И в нарастающем трепете от прикосновения, от неожиданной властности его руки, Марин спросил себя: почему я все время рабски подчиняюсь ему – терплю его выходки, капризы, грубость? Чувствовал, что всеми помыслами своими принадлежит этому человеку, который теперь властвовал над ним. Осознавал ли этот человек степень своего влияния?
30
Залевский лихорадочно соображал, что парень собирается с ним сделать. Какую приготовил каверзу? Он же неспроста втянул его в игру. Наверняка жульничал и был уверен, что выиграет. Что он затеял? У него заныло внутри.
– Я надеюсь, ты не сделаешь меня опять своим белым конем Калки?
Ему было неприятно, что он теперь находился в полной власти мальчишки. Или приятно? Он не мог разобраться в своих ощущениях. Наверное, так чувствуют себя девушки в постели, когда им завязывают глаза, подумал хореограф.
– Ну, зачем же повторяться? – пожал плечами его «господин».
Вышли в душные сумерки и разыскали скутер.
– Слушай, ты меня не на убой, часом, ведешь? – пытался шутить Марин.
– Дааа… я ковааарный! – кривлялся мальчишка.
Вытащил из торбы хореографа камеру.
– Садись. Пожалуйста, – с нажимом попросил он.
Марин осмотрел скутер и понял, насколько по-разному можно на нем сидеть. Но все, что он смог, – это присесть сбоку, закинув ногу за ногу. Почувствовал, что некуда девать руки, скрестил их на груди.
Щелкнул затвор, зафиксировав максимум закрытости объекта съемки.
– Я примерно так себе и представлял, – констатировал мальчишка. – Бронированный сейф, а не человек. И шифр забыт, и ключ потерян. Только взрывать. Или резать автогеном.
– Послушай, а чего ты хотел? Чтобы я открыто демонстрировал тут свои сексуальные желания?
– Можно не тут.
– Дело не в «где». Я о том, что у меня нет необходимости их демонстрировать, чтобы доказать себе, что они у меня есть. И вообще, разговор с собой – это один из симптомов психического расстройства.
– То есть, ты – не псих?
– Неужели ты не понимаешь, что я открываюсь иначе? Я делаю это в каждой постановке!
– И тебе никогда не хотелось рассказать об этом своим собственным телом? Представь, что тебе вкололи сыворотку правды и спросили: какой ты?
Мало ли, что ему хотелось… Он привык, что его мысли и чувства воплощают на сцене другие тела – тела его танцовщиков. И вообще, он слишком сложен, чтобы это можно было выразить в каком-то фотосете. Тем более – насильственном. Все это гораздо тоньше: человек иногда проговаривается лицом, взглядом. Но отпустить себя настолько, чтобы из тебя полезло неведомое тебе самому?
– Поехали, – сказал мальчишка.
Залевскому казалось, что его экзаменуют. Выдержит ли он экзамен?
И вновь пляж. В этих краях все начинается и кончается на пляже. Дотла испепеленный день осыпался розовым закатным золотом на песок средь тех же черных валунов. Но на сей раз благословенный край земли стал для хореографа лобным местом. Этот маленький привез его на заклание. Марин видел себя ритуальным животным. Сейчас зайдет солнце, и он, Залевский, будет настигнут на берегу океана полнолунием, его мощной энергетикой. Этот мальчишка – его несчастье и отрада, играючи, принесет маститого хореографа в жертву своим неназванным богам. И Залевскому предстоит корчиться под объективом, как на плахе, в последней попытке спастись. Возможно, от себя. Кто он есть на самом деле?
Парень вошел по щиколотку в море и снимал Залевского на фоне восходящей полной Луны.
– Сим-сим, откройся! – крикнул он. – Яви тайны и сокровища пещеры!
И что он сейчас должен делать? Что-то изображать? Принимать какие-то позы? Глупо! Он не хотел выглядеть глупо перед этим человеком. И не мог отпустить себя, как этот мальчишка тогда на пляже. Хореограф почувствовал себя отлитым из чугуна, насаженным жесткой арматурой на бетонный постамент, или барельефом, наполовину вросшим в стену. Что с ним происходит? Луна намертво приковала его тело к своему оранжевому брюху. В него впрыснули нервно-паралитический яд. Где этот чертов «язык тела»? Он разучился на нем говорить собственным телом? Немота… Может, ему просто не о чем? «Ты просто придумываешь движения». Изнуряющая, мучительная, как жажда, липкая духота, не позволяющая дышать. Хореограф потянул через голову рубаху. Запутался в ней локтями и некоторое время боролся за свободу. Не за внутреннюю свободу, а за свободу от рубахи. Рубаха оказалась достойным противником – сопротивлялась стоически и позиции сдавала неохотно, но Залевскому в конце концов удалось справиться с ней. Осталось побороть немоту. Собственную. Но из этого ничего не выходило. Он видел, как приливная волна подбирается к коленям фотографа, к бедрам, и скоро пучина сомкнется над его головой. Пусть он останется там! И да будет таковой участь всех свидетелей его позора!