31
С утра дом был пуст. Небо затянули облака, и пока не понятно было, чем это обернется. Залевский бродил из угла в угол, не знал, радоваться или огорчаться отсутствию парня, надо ли уже начинать беспокоиться. Решил посмотреть прогноз погоды и зацепил краем глаза баннер сайта, вынесшего в заголовок имя Гарри Гудини. Перейдя на сайт, прочитал, как однажды тот анонсировал, что выйдет из тюремной камеры за час. В результате он часа три провозился с замком, понял, что проиграл, после чего обнаружил, что дверь была изначально не заперта. И Залевский подумал, что, может, он сосредоточился на подборе ключей, а дверь все это время была открыта?
Марин нашел своего спутника на пляже и не сразу узнал. С прибрежного склона смотрел он на профиль парня, стоявшего на берегу в застегнутом на все пуговицы джинсовом жилете, сложив за спиной руки в замок. Его волосы были собраны в смешной торчащий «хвостик», а непослушные пряди над высоким, так и не загоревшим лбом придерживались очками. Он всматривался в волны и словно прислушивался к себе. Только на берегу океана можно так смотреть: вдаль и внутрь себя одновременно. Залевского вдруг поразила отлично развитая грудная клетка – инструмент звукоизвлечения, развернутые рельефные плечи, мощная шея… Где все это было раньше? Как он мог этого не заметить? Неужели эти две недели так преобразили его? Стоявший на берегу человек больше ничем не походил на подростка. Другая стать, другая повадка. Не было больше никакого андрогина. Даже лицо стало совершенно иным. Наваждение. Удивительная мутация на уровне эфирного тела, которое вдруг проявилось из одного только отчаянного желания, и закрыло собой физическое. Больше нечем объяснить необъяснимое.
В этот момент хореограф ни за что не взялся бы гадать, о чем думает этот, почти незнакомый ему, человек. Хрустальная нежность улетучилась, уступив место чему-то твердому, монолитному. Магический кристалл засверкал еще одной гранью. Марин, пожалуй, не решился бы даже окликнуть его. Как же красиво он взрослеет! Он заработал сам себя – такого. И тем самым обрел право распоряжаться собой.
И вдруг Залевский уловил неясный шорох за спиной – то ли сухих пальмовых листьев под ногами, то ли осыпающегося песка, а затем услышал голос:
– Наше страстное поклонение добродетелям и отвращение от порока есть ни что иное, как чрезвычайно многочисленный ряд психических рефлексов…
Залевский с досадой обернулся. За плечом его стоял, опираясь на палку, загорелый, как головешка, сухопарый человек с лицом, похожим на грецкий орех, со спутанными, давно не чесаными волосами. Он глядел на Марина с излишним пониманием. Никто, никто не смеет вторгаться в его мысли!
– Идите, своей дорогой, – попросил он. – Я не расположен сейчас выслушивать ваши сентенции.
– Да они не мои. Это Сеченов. Живодером был, каких поискать! А статья, сударь, называлась «Память чувства». Да, именно так: «Память чувства»! И она – про рефлексы. Подумать только! Это ли не цинизм? На самом деле, я вам скажу по секрету, все физиологи посредством своих опытов ищут душу. Но находят одни рефлексы. Дай им волю, они препарировали бы не лягушек, а людей. Но, я вас уверяю, с тем же успехом. Господь не дурак, чтобы душу человеческую физиологам показывать.
Кого только не заносит в эти края! И все они, поиздержавшись, начинают от голода проповедовать, чтобы заглушить урчание пустого живота, думал Марин.
– Есть рефлексы, а есть воля, – возразил он, – свободная воля выбирать свой поступок.
– Почитайте-почитайте, сударь, что пишут физиологи про рефлексы головного мозга, про рефлексы органов чувств. Так вот и получается, что нет никакой свободной воли. Человеком управляют одни рефлексы. И бессмертия души нет. Потому что физиологи ее не обнаружили. Следовательно, нет добра и зла как понятий. Ведь физически все люди устроены одинаково. А вся разница – только в душах. Характер, порывы, чувства, желания – это все душа. В этом смысле телами можно и вовсе пренебречь. – Собеседник замолчал, глядя мимо Залевского на мальчишку. – Пусть он будет. Просто пусть он будет в этом мире. И не надо его препарировать, – пробормотал противник физиологии и побрел по тропинке прочь.