– Ты еще не пробовал умирать? – спросил юноша.
– Не было причины. Но если уж умирать, то не на этой помойке, а где-нибудь на границе Тосканы и Умбрии.
– Как ты думаешь, что там?
– Где? В Умбрии? Там хорошо пахнет.
– Нет, Там. Я умер. Что дальше?
– Дальше твое тело обращается в прах.
– С телом понятно, его не так много, – он поежился. – А со мной самим что происходит? Куда девается все мое: чувства, мысли, эмоции?
Он говорил, должно быть, об индивидуальной, неповторимой составляющей человека, которая и есть сама его суть. И веяло от его слов непреодолимым, окончательным одиночеством человеческой души. Он не ощущал никого рядом с собой. И Марина в том числе.
– Наверное, остаются у тех, кому ты их отдавал. Если отдавал. А впрочем, не знаю. Я слышал, что каждый умерший человек – это разрушенный храм.
Парень посмотрел Залевскому в глаза. На его лице читалась досада, словно Марин обманул его ожидания, отнял последнюю надежду.
– Не бойся. Однажды я узнал, что люди умирают в отчаянии, дух же умирает в восхищении, – как мог, утешил он парня.
– Где ты это узнал?
– В одном романе. У Бальзака, которого я так не любил в юности за его бесконечные нравоучения, есть потрясающий мистический философский роман «Серафита». Он даже не вошел в полное собрание сочинений на русском языке. Пастор рассказывает об идеальном существе, чье тело одновременно божественно и демонично. Мужчины видят в нем женщину, а женщины – мужчину. Совершенное существо, воплощение целостности. И это существо – бездна. Влекущая и пугающая одновременно. Мужчины и женщины влюбляются в него и чувствуют, что проваливаются в бездну. И это падение – полет. Полет в бездну.
– И это рассказывал пастор? Наверное, я не все знаю о пасторах, – пробормотал юноша.
– Наверное, ты ничего о них не знаешь, – усмехнулся Марин. – Рабле предупреждал мужей остерегаться монахов, потому что даже тень монастырской колокольни бывает плодородной. Ты же слышал про секс-скандалы в церкви? И в монахи, мне кажется, уходят не от мира, а от себя. И находят там себе подобных. Грешат и молятся, грешат и молятся.
– Можно, я сейчас не буду спрашивать, кто такой Рабле?
– Можно.
– А теперь повтори мне про Серафиту еще раз. Пожалуйста.
– Читай роман.
– А как ты нашел эту книгу, если не знал о ее существовании? Если ты не любил Бальзака, почему искал ее?
Почему? Потому что прочел о ней у Бежара. Он, как ищейка шел по следу Бежара, не только вдохновляясь его постановками, но и в поисках источников его вдохновения, изучал его скрупулезно, как наследник изучает завещание. Он ощущал с Бежаром неимоверное родство, читая его мемуары. И испытывал профессиональную зависть, вполне понятную и даже конструктивную. Но зачем об этом знать парню? Он перечитывал Бежара каждый год и каждый раз вскрывал для себя новый пласт. Удивлялся, как не заметил очевидного раньше. Он словно дорастал, дозревал до кумира год за годом. И понимал, что даже за мертвым Бежаром ему не угнаться. Завидовал, что Бежар, как ранее Дягилев, был окружен блистательной плеядой музыкантов, художников, режиссеров. Феллини, Нино Рота, Сальвадор Дали – представить только! А он колотится совсем один – знатный болт в балетной машинерии.
– В свое время отец объяснил мне, что хорошая книга – это своеобразная «нить Ариадны». Она обязательно приведет вдумчивого читателя к другой хорошей книге. Каждое незнакомое слово, если ты дашь себе труд поинтересоваться его значением, и каждое упомянутое автором имя могут стать ключом к новой области знаний и источником вдохновения. У меня происходит именно так, во всяком случае. И еще я заметил, что хорошая книга обязательно многое расскажет читателю о нем самом, если он прислушается к себе и поймет свои реакции. Чтение хороших книг – это момент самоидентификации. Это очень мощное ощущение – найти, узнать себя. Разобраться в себе.