Но было и другое. Хореограф шел на его внутренний свет. Этот манящий огонь и есть его дар, его ставка. Марин так ясно видел это теперь. И напрасно он ищет дружбы, родства. Неужели он не понимает, что мужчины будут влюбляться в него? Он развратит их одним только фактом своего существования. Не желая того. Нечаянно. И они не сразу поймут, что с ними происходит: они ведь – «нормальные». А когда поймут, он станет их тайной постыдной манией. И они не будут знать, что с этим делать. И, может быть, возненавидят его за то, что он с ними сделал.
– Чего ты ждешь от любви? – спросил Марин.
– Сильных ощущений. У меня есть сердце. И я его все время чувствую. И мне хочется что-то делать с ним. Только я не знаю, что.
– Может, ты не там ее ищешь – любовь?
Вопрос остался без ответа. А он так ждал взаимного обмена энергией, нежностью, обожанием… Все мысли были о нем и вокруг него. И Залевскому чудилось, что после него, после этой их неоднозначной близости, невозможно будет ни с кем другим, как невозможно прикоснуться к чему-то местом ожога. Он не собирался брать его по праву сильного или приманивать карьерными перспективами. Он размечтался, чтобы это случилось, как в том сне: чтобы он сам пришел к нему, сам захотел. Чтоб это было именно страстным порывом. У него ведь не так, как у всех. Он способен чувствовать острее, глубже, чем все другие. Иногда он даже устает чувствовать. И Марин будет любить его, как никого и никогда!
Завтра последний день их индийских каникул. И он уже не отступит. Он больше не станет ходить против ветра галсами, воображая себя красавцем-парусником – клипером или фрегатом. Он попрет напролом подобно ракетному крейсеру с полным боезапасом или танкеру с тоннами тяжело колышущейся в его чреве сырой нефти. Завтра!
32
Крик вырвал хореографа из сна, заставил вскочить на ноги и метнуться в соседнюю комнату. Включив свет, он увидел мальчишку сидящим в постели.
– Уходи!
– В чем дело? – спросил Залевский.
– Ни в чем. Отвык, чтоб на мой крик прибегали.
– Ты часто кричишь во сне? Почему отвык?
Мальчишку передернуло.
– Потому что всех уже заебало бегать.
– Я испугался, что змея в дом заползла.
– А что, заползают?
– Бог миловал пока. Тебе что-то приснилось? Нехорошее?
– Да одно и то же.
– Что именно?
– Неважно, уходи.
Марин сел на диван, сложив руки на коленях. Нет, он не уйдет, пока не выяснит. Мальчишка отвернулся, словно стыдился случившегося. И вдруг торопливо заговорил, желая поскорее избавиться то ли от мучительной тяжести сновидения, то ли от навязчивого внимания Залевского.
– Падал. С крыши. В первый момент – уверенность, что меня обязательно подхватит…. подхватят, и вдруг вижу, что внизу никого нет, и ловить меня некому. И навстречу летит асфальт. Ну, знаешь, когда ясно, что уже ничего не исправить. Такая мгновенная очевидность неотвратимого «шмяка». Ты несколько секунд – а это очень долго, поверь, – осознаешь, что сейчас умрешь.
Залевский заподозрил, что за этим что-то кроется.
– Почему крыша снится?
– Потому что стоял на ней однажды, думал… спрыгнуть.
– Был повод?
– Был.
– Ну?
– Меня шантажировали.
– Было чем?
– Было.
– Ну?
– Я был у … одного человека. Я был… с ним. И там нас… меня засняли… на видео, а потом шантажировали. Я не заметил, что снимают. Обещали выложить в интернет, если я уеду на проект. Я во время проекта каждый день ждал, что они сделают это, вывалят в сеть.
Залевский почувствовал, как внутри перекатывается тяжелый сырой ком, как трудно становится дышать, думать.
– Но это же не было насилием? – уточнил он, хотя уже был уверен в своем подозрении.
– Нет, – ответил мальчишка.
– Ты любил этого человека?
– Я… доверял ему. Он мне помогал.
– А мне ты, значит, не доверяешь?
– Ты же меня все время фотографируешь. В том числе исподтишка. И я не понимаю зачем. Я же с тобой рядом. Живой. И я тебе всё о себе рассказал. Тогда, на берегу. Фотосет этот. А ты мне о себе – ничего!
Он повалился на подушку и укрылся с головой.
Залевский поднялся, выключил свет и побрел к себе. Вот значит как. Вот значит как! Рехнуться можно. Ему захотелось стукнуться головой об косяк, чтобы немедленно выбить из нее то, что он услышал.