Мальчишка метался по комнате, стараясь потушить пламя, но огонь был хитрее, резвее, проворнее его. Мальчишка пытался стащить его тело с тахты, на которой уже тлели простыни, но хореограф был недвижим. И тогда, осознав тщету своих усилий, он лег рядом с Марином и обнял его.
– Уходи!!! Беги от меня!!! Мы оба сгорим! – прохрипел Залевский в удушающем дыму… и проснулся.
Утро навалилось той самой свинцовой тяжестью, ударило ярким светом по глазам. Он ощущал за грудиной спекшийся сгусток, не мог вспомнить, как попал в дом, недоумевал, как умудрился так накрутить себя накануне – до дурноты. Под рукой круглилась пластиковым боком бутылка с водой, и он жадно пил, захлебываясь, заливая шею и грудь. Саднили ладони. Где он мог их так ободрать? Он что-то говорил парню? Или все это мутное бурлило только в его голове? Муха-ктырь… Ничего! Он заставит мальчишку раскрыться в его постановке именно в этой роли, а вовсе не в той, о которой думал раньше. Никакого мотылька! Вот ведь пошлость какая! Нашел себе мотылька, идиот! Муха-ктырь! Вот кто он! Марин его распознал, раскусил, наконец! Асур явился к нему аватарой мухи-ктыря. А сам он – гусеница, глупая мягкотелая гусеница, из которой асур высосал грядущую бабочку. Но асуру суждено погибнуть. И уж он постарается придумать какую-нибудь эффектную мухобойку! Спектакль обретал в сознании хореографа совсем иную фабулу. Надо скорее очнуться! Он даже забыл о своем однокласснике, которого собирался навестить! Черт!!! Противник физиологии на берегу! Как же он, совершенно вменяемый человек, мог не узнать своего школьного друга? Он словно находился в состоянии измененного сознания. И старый друг понял это. Не стал выводить его из транса.
Хореограф ощущал себя срубленным деревом, по кроне которого в этот момент топтался весь Ноев ковчег. Он застонал от острой боли в висках и вдруг увидел белую ладью ладони с таблеткой. Молча проглотил, запил. Неужели этот субтильный тинейджер дотащил его и уложил? Он не станет выяснять, потому что тогда придется благодарить. Излишние церемонии… Он же свой, сука, в доску… Он похлопает парня по плечу. Чисто по-свойски. Когда сможет.
Что-то не так было с ногами. Залевский приподнялся на локтях и увидел свои ободранные колени, тщательно вымазанные йодом. Он полз на карачках? Как это выглядело? Или падал? Ему захотелось провалиться куда-нибудь от стыда. На негнущихся ногах побрел в туалет. На пластиковой створке душевой кабины висела его мокрая рубаха. Вспомнил, что его рвало. Черт! Значит, полный набор. Во всей отталкивающей неприглядности. Да чего там! Во всем безобразии. И мальчишка убирал за ним, застирывал его рубаху. Своими невозможно красивыми руками. Он был свидетелем его позора, его пьяных непотребств.
Он добрался до лежбища, едва вписавшись в дверной проем. Этот маленький засранец виноват в том, что Марин сорвался в штопор. Он ведь все прекрасно понимал! Он же умный. И он оказался совсем не тем, за кого все это время принимал его Залевский. Возможно, поведение Марина даже забавляло его. Он прикрыл глаза, чтобы не видеть плечо и острую коленку сидящего рядом с ним парня. Сколько он так просидел? Всю ночь?
Впрочем, хореограф провел здесь насыщенные в творческом смысле дни. Образы, рождавшиеся в его голове под воздействием соприкосновения и общения с мальчишкой, еще сослужат ему службу. …Нет, не то… Он нахлебался эмоций так, что едва мог их выносить. Они были неподъемными, разбухали от одних только его воспоминаний и разрывали его в клочья. Память чувства, привет физиологам! Надо взять себя в руки и как-то завершить их совместный вояж, не выставляя себя на посмешище.
Чья-то ладонь легла на лоб Марина, и боль таяла, как влага на запотевшем стекле. Ах, да… это он. Целитель, черт бы его драл… Сначала выпотрошил без наркоза, а теперь вручную снимает боль… Манипулятор. Хорошо, что он молчит: Залевский не вынес бы сейчас ни одного вслух произнесенного слова. Убил бы. И победил наконец. В голове его зазвучали взрывы победных петард – громкая нестройная трескотня, и горло наполнилось хохотом – идиотским, безудержным.
Мальчишка вытянулся рядом и уткнулся теплым носом в его плечо. Жалел его? Понимал и жалел? Он не мог не понять. Залевский почему-то думал, что это будет просто. Парень же согласился поехать с ним. Разве он не понимал, что может означать такое приглашение? Он же опытный, как выяснилось. И разве он, Марин, не стоил его любви? Он вновь думал, что этот человек уже тогда, в клубе, наметил его себе с дальним прицелом. И понимал, чем его взять, чем обратить на себя его внимание. Он поманил Залевского именно сексом, которым кипело его исполнение. И Марину пригрезился фантастический любовник. Хореограф легко или при определенных усилиях мог обломать этот его прицел. И парень не пожалел бы, но он на всю катушку включил «мальчишку», «сына». Чтобы возместить и натешиться. Он все рассчитал. Если бы он попытался проделать с Залевским такое в Москве, Марин отшатнулся бы. Отступил. Но куда было деваться в Индии? Он же отвечал за спутника – за этого коварного стратега. Они рыли этот туннель с двух сторон, но так и не встретились, разминулись. И каждый уперся в свой тупик. И эта дорога не стала их общей.