Ночью мальчишка в одиночку оплакивал свою несложившуюся дружбу. Свои мечты об истинно мужской дружбе и, может быть, о чем-то большем.
Утром Варя заваривала чай, мастерила бутерброды и звала друга. Но никто не откликался. Никто не пел в ванной, не задирался, не шутил. Заглянув к нему в комнату, девушка поняла, что дело плохо. Коснулась губами его лба: он горел и, казалось, был в беспамятстве.
– Боже, только не это!
Она бросилась к аптечке, пыталась скормить ему таблетку, но ничего не получалось. Принялась растирать его уксусом с водой, как учила ее мама. Кажется, он бредил – просил стереть кровь с его тела и благодарил. Понемногу жар начал спадать, и вскоре его уже бил озноб. Тонкие пледы не спасали, и Варя, раздевшись, легла рядом и согревала его собой. Он то проваливался в беспокойный сон – от слабости, то просыпался и плакал.
К вечеру его отпустило.
– Неврастеник, – сказал он мрачно.
Варя смотрела на него, бледного и измотанного нервической лихорадкой, с состраданием.
– Не смей жалеть меня! Слышишь? Корова!
Конечно, его нельзя жалеть. Он объяснит себе все произошедшее как-нибудь не больно, не страшно, чтобы можно было с этим жить, а главное, чтобы можно было идти дальше.
– Подъем! – заорала Варя. – Включай мотор! Иди, работай, сука!
До поздней ночи он терзал клавиши: обида и боль рвались наружу, несли его, окаянные, во тьму, и он стегал их аккордами, чтобы шибче, резвее несли, чтобы безоглядно летело сердце. Отпустил поводья и отдался им на милость. Но не было ему милости. Окаянные увлекали его за собой в бездну. И падал он с кручи, не пытаясь уцепиться, спастись. Выплеснул себя в музыке, в отчаянных поэтических строках, и умолк надолго.
Хореограф так и не услышал этой песни, а его щегол – птица певчая – чувствовал, как замерзает, объятый космическим холодом пустоты, превращается в ком льда, которому суждено лететь в безвоздушном пространстве Вселенной – в поисках духа. Существует ли дух вне физических тел? Мятущихся и греховных человеческих тел.
39
Просочились слухи. В профессиональных и околопрофессиональных кругах, в печати и на просторах интернета закипал скандал.
– Я тебя предупреждал. А теперь они гонят волну, – наезжал Алтухер, предчувствуя нехорошее.
– Еще бы! Им же надо, чтобы просто было, как репа. Сами занимаются бизнесовыми фастфудами. Всем влом трудиться над вещами штучными, художественными. Они же на конвейере в фартуке стоят, штампуют, – хорохорился Залевский. – Искусство должно рождать новые смыслы! Да где ж им их взять?! Они с клиническим энтузиазмом фасуют пилюли – плацебо!
Ответом ему был тяжелый взгляд левантийских глаз финдиректора.
Ветренная Фортуна изменила хореографу, спутавшись с кем-то другим, и на прощанье отвесила полноценный апперкот: меценат отпал по причинам экономического характера – его бизнес испытывал разнообразные трудности и терпел значительные убытки. Залевский еще надеялся найти спонсора для спектаклей, но пока ничего не получалось. Труппа сначала сдержанно намекала, что почти все они – лимитчики, съемные квартиры стоят дорого, а зарплата в театре – копеечная. Престижем сыт не будешь. Театр разваливался на глазах.
– Залевский, послушай своего ушлого финдиректора, – сказал Алтухер, – мы же театр, а не подпольный ночной клуб для извращенцев. Под эти твои сексуальные экзерсисы мы деньги не найдем. А без них не выживем. Тебе даже выходное пособие артистам нечем заплатить будет. Давай срочно что-то теплое и мягкое ставить. Жизнеутверждающее. И под это начнем искать спонсора.
Искать спонсора им еще не приходилось. Владлен пришел когда-то к Залевскому сам и, можно сказать, был зачинателем театра. А теперь покинул его. И Алтухер вынужден был целыми днями просиживать в разнообразных приемных в дикой роли просителя.
– Марин, послушай, – увещевал он, – ты – звезда. Тебя и в приемных мурыжить не станут, и деньги ты можешь попросить под совсем другим соусом, а не на бедность. И вообще, не в кабинетах, а на крутых тусовках. Чтобы тебя финансировали не из жалости, а из соображений престижа.
– Я не хожу по тусовкам!
– А придется, – надавил финдиректор. – И ты пойми: табу существуют. И не на сцене, а в голове. В этом темно-сиреневом предмете. Люди, может, и сами позволяют себе что-то лишнее, запретное, не богоугодное, но не терпят, когда кто-то пытается намакать их мордочкой в сики.
– Да я не знаю лично никого из тех, у кого имеет смысл просить!
– Думай, Залевский, вспоминай! На твои спектакли кто только ни ходит! Ты же – модный, ёпт… На худой конец, в интернете клич кинь.