– Да, – охотно согласился Залевский, – он оказался расчетливей меня. Он не стал связываться со спонсорскими деньгами и теперь делает то, что считает нужным. А я струсил. Потому что театр, балетный спектакль большой труппы – это не только очень дорого. Это еще и большая ответственность перед людьми, которых я взял на работу!
– Ну, да, он-то может петь голым и босым… Только справедливости ради замечу, что аренда клуба тоже бабок стоит. Свет, звук, да и реклама…
– Хватит мне его в нос пихать! Я уже понял, что ты подсел. Так вот, держи себя в руках!
– А ты тогда не рассказывай мне, что я тебя нагнул. Сопротивляться надо было! А ты сломался. Я в твоем деле ни черта не понимаю, не знаю изнутри, не понимаю, как это получается, но мне важен результат! Мне нужно, чтобы о спектакле много и восторженно писали и говорили. И тогда будет иметь смысл упоминание корпорации, его профинансировавшей. В правильном контексте. А ты меня подставил. Ты мне ответь: на эти бабки можно было поставить что-нибудь фееричное?
– Конечно. Например, «Блудного отца» или «Польку-бабочку» в первой редакции. Зал безумствовал бы. Но тебе же надо, чтоб красиво и ровно?
Толик сопел обиженно.
– А на кой мне скандалы? Там же статья на статье.
– Мы можем поставить эти спектакли «на вывоз». Иностранный фидбэк тебя устроит? Отзывы в иностранной прессе?
– Всему свое время. Но сейчас мне надо внести посильный вклад в отечественную культуру.
– Грехи замаливаешь?
Толик вздохнул.
– Так, очки зарабатываю помаленьку.
– А как же «не твори милостыню так, чтобы люди видели это»?
– Да что они тогда, две тысячи лет назад, понимали в пиаре и паблисити?
– Гораздо больше тебя понимали, если учесть, что с тех пор не появилось больше ни одной так круто распиаренной идеи как христианство.
– Возможно, тут ты прав, Залевский. Масштабы впечатляющие. Но я – о бренном, которое ближе к телу. Рано или поздно все равно валить отсюда придется. Так хоть с репутацией мецената, а не… Мне главное – поставить на правильную лошадь. Что толку вкладывать в тех, кого за рубежом не знают? Поэтому мы с тобой оказываемся исключительно полезны друг другу. Кстати, я хотел спросить, если позволишь. Только не расценивай это как вмешательство. Не становись сразу на дыбы. Вот этот синхрон, когда все двигаются одинаково – это так мощно, это завораживает! Почему ты не используешь синхрон? У тебя артисты бегают по сцене туда-сюда, каждый сам по себе ковыряется, выделывает сам с собой что-то такое, непонятное.
– Потому что в этой постановке у каждого своя роль, отдельный персонаж со своим посылом. Они – антиподы. Это как правда и ложь. Они не могут одинаково и вместе.
– Ну послушай, я же тоже не пальцем деланый, в Ковент-Гардене в сезон что ни день дам выгуливал и современные балеты европейские посещал тоже. Я же видел: синхрон умножает, усиливает посыл, возможно, даже оправдывает его, если он ложный. И это же красиво. Я видел! Это похоже на обряд, торжественный обряд.
– Смотря в честь чего торжество. Да, массовка может двигаться синхронно. Красиво и мощно. Но это военный парад, а не танец. Парады бывают весьма увлекательным зрелищем. Вот, к примеру, парады военных оркестров…
– Слушай, ну не надо этих глупостей. Ирландские танцы, где полный синхрон – они в честь чего? Или это парад? Это красиво и мощно. Ладно, как хочешь. Я просто спросил.
– Бабочки не летают синхронно, мой повелитель.
– Всё-всё, не начинай!
– Это все равно, что петь хором, ходить строем. Да, убедительно. Но не о любви. О любви не поют хором. Разве что о любви к родине или к богу. Синхрон – это другой жанр. Не модерн, не контемп. Эти – о личном. Современный танец – вообще о личном.
– А! Так этот инсектарий у тебя о любви? Я не знал, извини.
Залевский понимал, что высокообразованный спонсор специально косит под просторечивого селянина, как бы снисходя до собеседника, и психовал. Да, все вместе – это гипноз. Всем вместе даже умирать не страшно. Но с психами сложно добиться идеального синхрона. Однажды он смотрел постановку венгерского театра, заявленную как контемп, и недоумевал: артисты в трико телесного цвета выглядели обнаженными, но воспринимались совершенно асексуальными в своей одинаковости, в строгой затянутости идентичных форм. И ему как зрителю было совершенно непонятно, как юноши выбирают из этого ровного во всех отношениях строя девушек, чем руководствуются в своем выборе. Ему было невыразимо скучно. Зато их же «Болеро» – не воплощенная до сих пор мечта Залевского – являло завораживающий мистический церемониал с нарастающей динамикой и нарастающим напряжением. Прав чертов спонсор. Но этот безупречный синхрон и невероятная техничность исполнителей выдавали суровую академическую школу. Да что ему объяснять?