– Польза будет обоюдной, если ты прекратишь руководить мной и вообще лезть в художественную часть. Думаю, тебе хватит одного Алтухера. Рыцари калькулятора, б…!
– Все, иди, Залевский. У меня – самолет.
Залевский ехал домой. Из динамиков толчками вытекало «Болеро» Равеля. Наваждение ритма в настойчивом мерном повторении фразы отдавалось в теле, аккумулируя тревогу в предчувствии катастрофического сдвига тональности. В который раз Залевский мучительно жалел, что не ему принадлежит идея самой блистательной постановки. Напряженный и завораживающий танец Хорхе Донна на красном столе в окружении мужчин был его манией. «История желания»… Если бы Бежар не опередил его, он бы обязательно воплотил этот танец сам, пришел бы к этому рано или поздно. Он так чувствовал. Колдовское зрелище однажды изменило его жизнь, указало ему новый путь, открыло истинное призвание. И у него еще есть время. Он намерен однажды превзойти мэтра. Если ему посчастливится найти своего Хорхе Донна. Умозрительная хореография всегда мертворожденная. Ему надо завестись, зажечься от кого-то.
Хореограф неспешно двигался в тесном потоке транспорта, предвещавшем скорую пробку, и радовался, что так ловко провел спонсора. Кровь ему подавай! Откуда тому было знать, что спектакль делался анемичным преднамеренно? Чтобы раз и навсегда указать Толику сферу его влияния. И Толик сам за это заплатил. Толик, Толик… Никак мальчишку не забудет. Залевский улыбнулся. Интересно, как пацан с туром справляется? И Варю он давно не видел. Припарковав машину во дворе, Марин нашел Варин номер и нажал кнопку вызова. Звонок был моментально отклонен. Вот так фортель! Но вскоре девушка перезвонила сама, шепотом поздоровалась, сказала, что у них сейчас саундчек, и что она выйдет на связь после концерта.
– Подожди, – попросил Марин. Он услышал голос.
– Я тебя наберу, когда он будет петь на концерте, послушаешь, – сказала Варя и отключилась.
Стоит ли начинать заново, усомнился Залевский. Ведь жил он как-то без этого голоса уже три месяца, и ничего. Совсем ничего. Плохо жил. Одна непрекращающаяся горечь. А как жил он? Ушел в любимую работу? Зарабатывал деньги? Какие там деньги в тех клубах? Скорее, поклонников своих разогревал, чтоб не остыли, не забыли. Ловец душ…
Залевский открыл свой исчерканный рабочий блокнот и взглянул на вложенные между страниц распечатанные фотографии – лицо, искаженное гримасой, изуродованное нарисованными шрамами. Запредельно трагический образ… И – светящийся радостью мальчишка на индийском базаре. Взгляд, исполненный нежности, блаженной влюбленности… «Блудный отец» теперь исполнен нежности, а не горечи. И шрамы останутся на лице отца. Шрамы – это морщины. Морщины – это шрамы, оставленные нашими грехами и пороками. Так правильней. Как бы банально это ни звучало. Он чувствовал, как прибывают силы, как закрутились шестеренки в голове, как забилось сердце. Боже, он опять слышал свое сердце!
Вечером он слушал по Вариному телефону любимый голос, такой волнующий, что Залевский зажмурился. И теперь ему остро не хватало картинки. Но он представил себе. Эх, если бы он знал о концерте раньше! То что тогда? Он полетел бы сломя голову в какой-нибудь Задрищенск? Впрочем, какая разница, куда?
– Вы где? – закричал он, когда раздались аплодисменты.
– В Новосибирске, – ответила Варя.
Стало быть, никакой не Мухосранск, а довольно культурный город, и даже – наукоград. И самолетом успел бы, подумал Марин. Самолет. Толик утром спешил на самолет! Нет, не может быть. Он отключил телефон.
– Hi! – бодро поприветствовал абонента Залевский, намереваясь пригласить его на спектакль.
Ему никто не ответил.
– Алло! – гулко скатилось в пустоту эфира.
– Алло! – позвал он еще раз, не представляя, насколько мучительный ему предстоит разговор.
– Я уже переболел тобой, – услышал он низкий голос с «песком». – Мне это тяжело далось.
– Переболел? – не поверил своим ушам Залевский.
– Да. Как лихорадкой Эбола. Смотрел фильм? Мне казалось, что у меня кровь из пор выступает. Мне Варя вытирала. – Голос был ровным, чуть глуховатым. В нем не звучало упрека.
Залевский не сразу пришел в себя. И понял, что врать не имеет права.
– Я тоже тобой переболел. Тяжело. Там, в Индии. Но у меня рецидив.
– Я… не возвращаюсь на пепелище. Там ничего уже не растет.