– Я просто… хотел тебя… пригласить на спектакль. Я многое понял и переделал его.
– Мы придем.
Они придут. Мальчик и девочка. Команда звездной мечты. Как он мог отпустить их от себя? Он оглох и ослеп? Это было временное помрачение рассудка? Он должен их вернуть. Но захотят ли они? Смогут ли? О, Господи! Как всё плохо…
42
Он ждал кого-то или чего-то в фойе театра. Готовился к чему-то. Почему-то не мог вспомнить, к чему именно. Возможно, к решающему броску: сейчас он сосредоточится, выдохнет: хак! И начнется! Что-то начнется. Ноги немного мерзли. Хотел посмотреть, почему мерзнут, и вдруг обнаружил, что он, абсолютно голый, сидит на унитазе. Как его угораздило? Как он попал сюда в таком виде? А вокруг – люди. И они вот-вот заметят его здесь. Испытывал мучительное, невыносимое чувство стыда, которое все длилось и длилось. Он изнывал от предчувствия внезапно открывшегося конфуза. Вот старушки-капельдинерши смотрят сквозь – деликатничают. Но люди проходили мимо, как ни в чем не бывало, занятые своими делами и разговорами. Как будто это не было для них новостью. Как будто они всегда знали, что король голый и рано или поздно неминуемо обгадится.
Проснулся с ощущением надвигающейся катастрофы, но еще не понимал, какой. Прислушивался к пустоте внутри. Вспомнил, что сегодня премьера, и ему захотелось вновь уснуть. Впервые в жизни он пожалел, что не сможет пережить день под общим наркозом. Кажется, пришел его черед «барыжить собой». Как же он был пафосен тогда! Напыщенный кичливый идиот. Да он, похоже, сам готов теперь голым плясать кадриль любому, кто захочет взять его на содержание. Перед кем на цыпочках, перед кем вприсядку, как и обещал ему мальчишка.
За окнами слышен был шум потока машин, несущихся по мокрому шоссе. Он прекрасно различал этот звук – мокрого шоссе. Сухой шелест колес – другой. Залевский нашарил пульт, включил телевизор. Дом наполнился утренним чаепитием ведущих, калейдоскопом лиц, событий. Что-то надуманное было во всем этом, неправильное, но целительно отвлекающее от ноющей пустоты внутри, набивающее ее блестящим оберточным мусором, лишенным содержимого. Совсем как предстоящая премьера.
Он сосредоточенно жарил себе яичницу с беконом, заморскими помидорами черри и зеленью, отдаваясь занятию всецело, с усердием и тщанием, словно не было в его жизни ничего важнее этого завтрака. И вдруг в студии появился человек, словно попавший на экран прямо из подсознания хореографа. Что такое? Парня пригласил топовый канал? Или кто-то взялся его продвигать? Держится свободно, шутит. Говорит хорошим языком, не подстраиваясь под ведущего, не поддаваясь на провокации, изящно обходит «минные поля». Что-то незнакомое в повадке: уверенное, благородное и породистое – видится в нем. Откуда порода? Откуда такой лоск? Он же – босота, безотцовщина провинциальная, уличная! Это не гены. Нет-нет… Это какой-то внутренний стержень, который не дает сломаться. Он все же выточил себя – жесткого… И вот уже объявляют премьеру песни. В руках – микрофон. Он что, собирается петь там живьем? Лирика, авторская… Лирика – это когда больно и неловко от чужого признания… когда подступает к горлу ком. Жесткий стержень не гнется, но крошится в пыль…
И вдруг камера замерла на лице ведущего – картинка, очевидно, показалась оператору неожиданной. Хозяин студии всматривался в лицо гостя и словно не верил своим глазам. Лоб его рассекла морщина. От чувства превосходства не осталось и следа. Кажется, этот крутой столичный перец, в прошлом – модный диджей, славившийся подколками в прямом эфире, не церемонившийся с гостями, переживал за мальчишку, но смотрел на него с уважением, как на младшего, но неожиданно достойного его внимания мужчину. Он забыл о своей роли провокатора. Он ведь сам – музыкант. Он понимал, что делает парень в эти минуты, что с ним происходит. Тем, что талантливый человек пишет или поет, он признается в своей слабости. Возможно, он делает это из компенсаторных побуждений. Когда у людей все хорошо, они не поют, и не пишут стихов. Они наслаждаются равновесием и балансом. Настоящий артист поет из болевой точки, из точки неравновесия. Пусть даже они называет это работой.
Сколько душ наловил он сегодня этим эфиром? Сколько их трепыхается беспомощно в его сетях? Залевский был уверен отчего-то, что мало. Кто там, в утренних домах, в цейтноте сборов на свои работы, всматривается и вслушивается? Но они уже есть. Он будет чувствовать их тихую поддержку.
– Браво. Мои поздравления. Обоим, – пробормотал Марин и выключил телевизор, чтоб не перебить, не расплескать возникшее настроение, чтоб не вынесло его вдруг обрушившейся рекламой.