Как-то все глупо и никчемно получилось, вспоминал Залевский, полулежа в такси, куда его впихнул от греха подальше Алтухер. Удар получился смазанным, почти театральным. Толика подхватили, а ему самому заломили руки. Его артисты вдруг возникли между спонсором и мэтром, оттесняли молча охрану, одними только своими телами. Ему на миг показалось, что он лишил их речи, как тех… как тогда… Они могли теперь разговаривать только телами! Защищать, протестовать, любить… В нем поднялось и заныло чувство вины перед своей труппой.
Толика увели, хореографа отпустили. Но он был рад, что ударил. Он никого никогда не бил – повода не случалось. А теперь он ударил человека, который предложил, да и оказал помощь его детищу – театру. Нет, утешал себя Залевский, он ударил не человека, а лживую, злокозненную гадину, которая приползла к нему за тем нематериальным, чем только и жив был хореограф. Да еще сравнивал его, Залевского с никому не известным мальчишкой. Со шпаной, с недоучкой! Сравнивал силу воздействия на свое собственное нутро. Наверное, его гнилому нутру прописаны были эмоции и потрясения в комплекте с правильными диетами и лечебными водами. Да пропади он пропадом вместе с его мерзким нутром! Зачем Марин выхолостил спектакль? Зачем сфальшивил? Откуда взялся на его голову этот демон-искуситель? Он убил меня? Хрен вам! Я – тот еще Феникс!
Хореограф вспомнил давешние индийские проповеди своему единственному прихожанину:
– Если ты лег под зрителя – ты умер как артист. Ты кончился как творческий человек. И это – совершенно бессмысленная жертва. Они-то приходят на тебя! И публике мало, чтобы ты соответствовал ее ожиданиям. Ей нужно, чтобы ты их ожидания превзошел! Удивил! Потряс! Чтобы крышу снес!
Но кто живет в соответствии со своими проповедями? И пусть хореограф прогнулся не перед зрителем, пусть перед Золотым тельцом во имя искусства… Но возложенная на алтарь жертва не была принята.
Он не имел права на такую грубую ошибку. Он же не салага… Как мальчишка тогда сказал? «Это еще не совсем я. Я – это дальше, позже…». Да, у него еще была фора. А у Залевского – уже нет.
Поднявшись на свой этаж, Марин шарил по карманам в поисках ключей, и наконец, вместе с ними вывалился на глянцевую плитку лестничной площадки пакетик. Успели, стало быть, бабуины. Ну, что ж! Пусть будет так. Он забудется и забудет.
44
Проснулся Залевский от настойчивого звонка телефона, но в состоянии крайней заторможенности не успел ответить – абонент отключился. Хореограф хотел отбросить замолчавший телефон, но его взгляд зацепил число на дисплее. Получалось, что он проспал после премьеры больше суток. Это обстоятельство его совсем не обеспокоило. Что-то изменилось в его сознании, словно переключили тумблер. Отключили энергопитание. Сняли напряжение. Он обмяк, и ему казалось, что, если оцарапать тело, из него полезет поролон. И он вдруг понял, что это обязательно изменит его самого и его жизнь. Он остыл. И спокойно принял это. Ему уже не хотелось никого любить, смешным и суетным представлялось ненавидеть. Зато сильно хотелось пить и, пожалуй, есть. Опорожнив бутылку воды, Марин нашарил в холодильнике остатки гастрономических запасов и съел их, стоя босиком у холодильника, глядя на экран телевизора. Смотрел и ровным счетом ничего не понимал. Какое-то телевизионное заседание суда. Чьи-то семейные дрязги. В прайм-тайм. Значит – рейтинговая передача. Почему? Почему людей интересуют чужие дрязги? Им хочется грязи?
Ах, да, надо просто полистать каналы. Где-то был специальный. Ну, вот и Руди – кумир миллионов. Когда-то неистовый татарин своими горящими глазами, развевающимися волосами, диким нравом и острыми скулами делал с ним что-то такое, невозможное. Почему-то хотелось, как он. Так же высоко и страстно. Хотелось, но отчего-то не моглось. То ли подводило собственное тяжелое, не прыгучее тело, то ли что-то иное не давало оторваться от подмостков и взлететь. Горючего не хватало. Да нет же… Однажды он увидел, себя в роли романтического героя со стороны – из любительской съемки. Он выглядел нелепо. Любовная лирика не ложилась на его фактуру. Вместо душевных порывов на его лице проступали инстинкты. И его не утвердили. И тогда его сценическим уделом стали персонажи маргинальные. Но он перехитрил судьбу, он вырвался. Он сам стал Карабасом. И его куклы будут танцевать, пока не кончится завод. А потом… потом он вставит в них ключик и вновь закрутит до упора пружину.