А теперь он совершенно дезориентирован. Да и просто устал. Он возьмет у жизни тайм-аут. Позволит себе антракт, буфет, туалет… Он перестал думать о работе и отпустил свои мысли. И они бродили по таким незнакомым закоулкам, что казались чужими.
Хореограф построил из фотографий на журнальном столике конструкцию падающего домино и легонько подтолкнул.
45
В гастрольный тур повезли старое, проверенное. Благо, его было много. Артисты любили эти спектакли. Помощница по художественной части работала с труппой, Рита хлопотала над организацией гастролей, а Залевский, которого не слишком трогало происходящее, стал чем-то вроде реквизита. Его перевозили с места на место и шептались о творческом кризисе. Смешные люди, думал он, но не давал себе труда разубеждать. Он подозревал, что все гораздо хуже. Кризис был не творческим, а человеческим. Что-то сломалось, но не беспокоило. Вырос до полного бесчувствия душевный «болевой порог».
Танцоры интуитивно избегали общения с ним, словно перестали чуять в нем своего. Это был совершенно не знакомый им господин – чужак, случайно попавший в их стаю. Они видели, что хореограф потерял к ним интерес, и это обстоятельство ввергало их в почти мистический ужас. Его труппа, как верная жена, заподозрившая своего мужа в измене, отшатнулась от него и думала, как теперь ей жить на белом свете – без любимых крепких и ласковых рук, без крутого теплого плеча, на которое можно преклонить голову.
Алтухер нашел положение дел критическим и заманил в одну из поездок своего бывшего одноклассника, а ныне известного московского психотерапевта Бекетова, представив его Залевскому штатным психологом труппы. Впрочем, лекарь с удовольствием принял приглашение, потому что труппа отправилась на гастроли в Амстердам, где давала два спектакля – «Последнюю аватару Асура» – все ту же «Польку-бабочку», и «Возвращение блудного отца» – и то и другое в первой редакции. Уже без Марина в роли отца. Успех превзошел все ожидания. Публика неистовствовала и не хотела отпускать артистов. Они вывели за руки Залевского, он кланялся, улыбался и, как это принято, разводил руки, указывая на истинных виновников торжества.
– А кто автор либретто? – поинтересовался психиатр у Алтухера.
– Так он и автор – Залевский. Других не держим-с!
– Тяжелый случай, – констатировал доктор. – И напрасно не держите других. В труппе есть хореографы? Или только танцоры?
– Как не быть! Артисты часто сами докручивают какие-то фрагменты. Подсказывают что-то. Я – свидетель! И он их хвалил.
– Он же сейчас пустой совсем, на мой взгляд. Такое поставить – вообще тронуться умом можно. Отдохнуть ему надо.
– Да уж наотдыхался он нынче… Вот это все и вывалил после того отдыха. Сереж, может, в стационар его?
– Нет, лежать без толку. Я поработаю с ним. Есть такая паскудная штука, Миша: синдром эмоционального выгорания. Хуже запоя. Медикаментозно не выведешь. Ну, то есть, теоретически можно и медикаментозно, но навредить легко. Он же – не продавец, обязанный улыбаться покупателям изо дня в день при лютой ненависти.
– А что за хворь такая?
– Очень непростая, Миша. Эмоциональное выгорание способно привести к когнитивным искажениям.
– А попроще нельзя?
– Если совсем просто, то я бы назвал это искажением, изменением личности. Вот что плохо. Запой в этом смысле – куда лучше.
– Старайся, Сережа. Он же не одноразовая звездуля. Он – гений. Отечество очень обяжешь.
После спектакля Бекетов отыскал Залевского в одной из амстердамских пивнушек. Выбор места для досуга укрепил его в поставленном диагнозе – лекарь знал, что хореограф всегда весьма тщательно подходил к выбору заведений и напитков. Взяв пинту пива, присел к Марину.
– Ну, как гастроль? Не скучно было? – задал из вежливости стандартный вопрос хореограф.
– Да, успех – грандиозный. А что до самих спектаклей, то я еще не переварил. И вообще – мало что понял, честно говоря, – признался Бекетов.
Залевский машинально кивнул, и стало понятно, что пускаться в объяснения и защищать свое детище он не намерен. От длительного сидения в одной позе у него затекла шея, и он принялся старательно разминать ее.
– Труппа – высший класс! Я бы даже затруднился выделить кого-то особо.
Залевский вновь кивнул.
– Послушайте, Марин, как это называется, – бенефис, что ли? Может, стоит дать возможность артистам проявить себя в роли хореографов?