Комментарии молодняка, неожиданно задетого, были смешными и одновременно искренними и точными по ощущениям:
Это умопомрачает!
ОООй, ну прям комбоо
и песня вах
и он сас..
и спел как… бог?
А у меня мандраж уже начался… Как принять… стоя, сидя, лёжа?
И вдруг потрясенное и пылкое:
«Душа – Космос!!! Лети, и тебя примут… только чувствуй».
Кто-то следит за его полетом и летает вместе с ним… Восходит к его «космосу» в своих формулировках.
Конечно, это были не те отзывы, что писались о спектаклях Марина в специальных изданиях людьми, разбиравшимися в балете, – отлично сформулированные, свидетельствующие о высоком профессионализме пишущего. То были комментарии скорее эмоциональные, чем вдумчивые. Ну, что ж, кому-то он показался небожителем, а он, хореограф, знал его другим: до смешного озабоченным своей внешностью, стесняющимся своего щуплого тела. Рассудительным, да – этого не отнять, тонким, глубоким, но одновременно грубым и непредсказуемым. Порой по-детски деспотичным и по-юношески язвительным. Испорченным, как сказала бы матушка. Или это он сам был испорченным? Если умный человек предается порокам, значит, где-то, внутри него, произошел сбой. Сбой настроек. Можно ли винить человека за это? Человек не властен над своими настройками. Настройки – дело божье. Следовательно, и пороки – весьма условны. Тем более, не причиняющие вреда окружающим.
Видеозапись оказалась не знакомой Залевскому и представляла собой полный концерт артиста в одном из городов. Кто-то из поклонников выложил эти концерты в сеть. Марин скачал их все до единого. Сам не знал, зачем это сделал. Не мог себе объяснить. Да и не спрашивал себя. Просто сделал. Например, из любопытства. Хореографа заинтересовало, чем именно заслужил артист столь лестную и неординарную оценку. И еще потому, что вдруг узнал свой молочный джемпер на нем. Интересно, с каким чувством он его носит?
Он показался Марину очень усталым и не совсем здоровым. Все композиции были разными по настроению, некоторые – отнюдь не идеальными по исполнению. И это вызывало у Залевского досаду, если не сказать – раздражение. Да, живое искусство – вещь сиюминутная. Ты творишь здесь и сейчас. В том состоянии, в котором застигло – болезни, горя, гнева, радости или мучительной пустоты, и на той волне, которая несет тебя в эту минуту. И все же… и все же… Нельзя позволять себе… Надо уважать публику, да и самому не подставляться так опрометчиво. В этом и состоит мастерство: в отточенности, отшлифованности каждого номера, в доведении его до совершенства! Что с ним? Много нового материала и мало репетиций? Вот он ушел в импровизацию, не слишком удачную, захлебнулся последней нотой. Намудрил. Наверняка, неосознанно – что-то было не так с настроем: где-то глубоко внутри билось нервное, растрепанное чувство… Руки метались сами по себе – резко, вопреки звучанию… А на лицах зрителей – огорчение, почти боль. Почему они прощают ему? Публика, готовая замечать каждый промах артиста, насмешничать или изощряться в критике, переживает за этого птенца, не думает о том, что он не напел на потраченные ими деньги.
Впрочем, хореограф подозревал, что именно переменчивое состояние артиста и сообщало его исполнению ту внутреннюю вибрацию, которая заставляла зрителей переживать за него. Они были зачарованы его химией, их души резонировали с его звучанием, и они уже не могли отделить одно от другого: творчество артиста и свое сопереживание. Нейроны их головного мозга вырабатывали тонны эндорфинов, которые, подобно опиатам, влияли на их эмоциональное состояние – вводили в состояние эйфории. Сплошной нейрохимический кайф. Все-таки он – ловец душ. А это – нечестно! Либо ты создаешь искусство – в высоком смысле, по гамбургскому счету, либо делаешь из себя наживку. Но тогда рискуешь рано или поздно быть сожранным.
Он зачем-то разговаривал с публикой. Сбивчиво объяснял, что многое может простить за доверие. К чему это? О чем? Зачем? Марин закрыл музыкальный ресурс. Ему захотелось выйти наружу. Куда-нибудь наружу. Лучше – из себя. Он переобулся, натянул куртку и, намотав на шею шарф, вышел в вечернюю Москву. В тот же миг шквальный ветер подхватил концы шарфа и бросил ему в лицо. Пусть ветер. Пусть выметет из мозгов засевший образ. Нет сил выносить эту муку. «Лети, и тебя примут… только чувствуй…»
Хореограф налегал грудью на взбесившийся воздух, грохочущий металлом покореженных рекламных щитов. Небо осыпалось острыми брызгами. Ему казалось, что он плывет навстречу волнам, чтобы спасти кого-то, вернуть… А кто спасет теперь его самого? Он едва не разбил нос о распахнувшуюся дверь. Ввалился в теплое, пропахшее спиртным нутро. Спустился в подвал. И сразу стало тихо. Так тихо, что сдавливало уши. Словно навалились на него сотни атмосфер океанической толщи. Он чувствовал себя потерпевшей крушение древней галерой, поросшей ракушками и водорослями, с двумя сотнями скелетов, скованных ржавыми цепями. Сквозь него проплывали слепые рыбы.