Залевский окончательно утратил интерес к происходящему и покинул театр. Мысли прыгали в его голове и нагло щерились, как обезьяны, коварно пряча от него за спинами ту самую. Он еще не понимал, какую, но точно – важную, от которой зависело что-то главное. Например, его жизнь. Или что-то еще. Он не мог вспомнить. Он не мог сосредоточиться. Повернул ключ зажигания, и звук заработавшего мотора спугнул докучливую стаю. В его сознании образовался люфт, в который просочились увертливые мысли, унося с собой так и не пойманный им смысл. Сейчас он вырулит из китового чрева паркинга, увидит знакомый городской пейзаж и начнет думать сначала.
Туман, осевший на город, лишил его привычных очертаний, размыл Москву до полной утраты форм, словно художник разбелил холст. Или устал от нее, от ее смрада и горечи утраченных иллюзий, и сделал подмалевок для новой попытки написать ее. Но хореограф был уверен, что любые попытки переписать этот город со знаком «плюс» – обречены.
Когда-то его занимала тема перехода, рывка за пределы. Он был потрясен красотой концепции, выкристаллизовал из нее самое яркое, что сразу обрело в его сознании видеоряд, который возможно воплотить в постановке с открытым финалом. Как там у Бланшо? Человек пронзает мир, завершая себя в потустороннем, где вверяет себя абсолюту (Богу, Бытию, Благу, Вечности), изменяя себе, привычным реалиям обыденного существования. И он собирался обязательно сделать это. Когда-нибудь потом, когда до дна исчерпает тему обыденного существования во всей ее физиологической достоверности. Когда захочет еще не познанной новизны последнего опыта – опыта небытия.
А теперь ему казалось, что его собственный, некогда прекрасный, мир погибнет именно так: медленно раствориться в тумане. Когда окончательно иссякнет вера, когда станет очевидным самообман, он тихо сойдет на нет. И не случится никакого яркого рывка за пределы. Просто поблекнет и угаснет пестрота ландшафтов и радость надежд. Вылиняют из памяти любимые лица и казавшиеся значимыми события. И этот туман, этот пробел в реальности – его грядущий удел.
Сквозь белесую клочковатую пелену по городским руслам струились потоки машин – красные и золотые огни, рассеянные микрочастицами водяной взвеси. Залевский ехал домой и размышлял о том, что в какой бы ряд он ни перестроился, какое бы направление ни выбрал, его поток все равно будет красным – кровавым, а не золотым. Потому что золотой – встречный. А он приговорен своим потоком, своей безвыходной встроенностью в него, хлебать венозную юшку, текущую в лобовое стекло. И ему отчаянно захотелось, чтобы в него вошел встречный золотой поток. Идея уже не имела отношения к фарам автомобилей, она выделилась в самостоятельную, в знакомую до ломоты, желанную до ломки, ту самую энергетическую субстанцию, что пронизывала светом и теплом каждую клетку его организма, каждый темный угол его сознания. Ему больше негде взять тепло и свет. Тело и сознание отказывались вырабатывать и то, и другое. Их доедала окружающая мутная сырость. Домой! Надо скорее добраться домой, довезти свои бренные останки, все, что удастся сохранить, до цитадели, чтобы там разжиться теплом и светом встречного золотого потока – из сокровенного источника, из его тайного электронного прибежища. Чтобы вернулось все живое…
48
Тем временем Бекетов исследовал в своем кабинете содержимое лэптопа Залевского. Наряду с видеозаписями его собственных постановок и балетов других хореографов, он обнаружил множество аудиозаписей, что тоже вполне укладывалось в рамки профессиональных интересов. Но было и кое-что горячее: прежде всего – большой альбом фотографий не знакомого психиатру парня. И внушительное количество его видеороликов. Что до фотографий, то сделаны они были, несомненно, с чувством. Он бы даже сказал – с любовью. Фотограф не просто снимал, а любовался объектом съемки. Что именно могло его так вдохновить? И в лице парня читалось столько чувств, столько нежности и ожидания… Ожидания чего?