– Ницше однажды предположил, что Бог – выдумка и ухищрение Дьявола. А теперь иди.
Мальчик-мужчина отдалялся, уходил в свою жизнь, в которой не нашлось места Марину. Сначала хореограф перестал слышать его волнующий аромат, потом ослабел энергетический поток, скоро поблекнет силуэт в окне, превратившись в часть пейзажа за стеклом. Да, кто-то из них двоих должен был сломаться… Но и потери каждого – сопоставимы. Личные ставки оказались равными.
И вдруг хореограф увидел, что покинувший его человек идет не один. Вместе с ним по узкой дорожке, ведущей в гору к больничным воротам, восходили еще двое. Не подле, не обок, не плечом к плечу. Один шел впереди, словно ему был ведом Путь, – заслоняя его собой, готовый принять встречный удар, другой замыкал шествие – арьергард, прикрывающий спину. Марину померещился крылатый контур. «…Они суть служебные духи, посылаемые на служение для тех, которые имеют наследовать спасение». Эти двое – его персональный самопризванный staff. Его беззаветные хранители и стражи. Они не озабочены самореализацией, не алчут славы, не нуждаются в почитателях. Они выбрали любовь. Они просто любят его. Они готовы заботиться о нем, защищать его. Это они балуют его. Это они подставляют руки, когда он падает… Они ничего не просят взамен. И он будет принимать их любовь и, возможно, одаривать своей. Этот человек сам выбирает, кого кем назначить в своей жизни: кого – любимой коровой, кого – отцом, кого – ангелом-хранителем.
Черт, он так и думал. Значит, он был прав. Ну, что ж… Пусть он просто будет. И да пребудет с ним его душа. И голос, украденный у бога.
Мир должен принять его и полюбить – со всеми его надуманными грехами. Он ведь никому не причиняет зла. Он делится с миром своим теплом, своей страстью. А откуда, из чего это берется – миру невдомек. Человеческий мир должен, наконец, понять, что грех – это другое.
Хореограф ощутил, как с зудящей раны его истерзанной души отвалились подсохшие струпья, оголив нежно-розовый след. Таким уже стал крест на его руке. Зарубка до конца его дней.
Действительно, им не нужно видеться. Чтоб не саднило за грудиной чувство вины. Или утраты? Он запомнит его таким – уходящим. Он будет любить его после всего, после жизни. Там, где у души нет тела.
52
По дороге домой хореограф думал о том, как завтра пойдет в театр, а вечером закатит артистам роскошный банкет, поблагодарит всех, кто спасал его, делился своей кровью. Теперь они – кровные братья и сестры. Дальше их ждет грандиозный проект: Европейский фестиваль танца в Париже, смотровая площадка Трокадеро будет в их полном распоряжении! Как же он соскучился по своей великолепной труппе! И этот майский ливень так вдохновил его! Он накинется на работу со всей страстью, с новым ощущением себя, возрожденного, и создаст нечто такое же щемящее, как запах цветущей жимолости под окном. Пусть даже – под окном больничной палаты. Ливень, уносящий боль в веселых пузырящихся потоках сквозь нарядную пахучую сирень по дорожке, ведущей вниз, к больничному моргу. Только смерть способна унести боль. Он пережил такую душевную и телесную боль, которая дает ему право говорить теперь от первого лица. И он обязательно скажет.
Он стоял на пороге новой концепции своего авторского театра. Фабула условна. С сюжетом танец становится простой иллюстрацией, чем-то второстепенным, вспомогательным. Если зритель начинает следить за перипетиями сюжета, заглядывая в программку, – это провал. Именно танец должен потрясти публику эмоционально. А потому и персонажи не нужны. Какая разница, кто тот или иной человек в социуме – принцесса или пастушка? Люди слишком социализированы. Восоциовлены. Как воцерковлены. Его задача, как он ее теперь понимал, – вернуть социуму тела. Только тела: выразительные спины, плечи, животы, руки, ноги, шеи. Явить на сцене живые взрослые краски, достать из себя все мясо! Телам есть что сказать и без фабулы. Только танцем говорить. Как петь на выдуманном языке, чтобы передавать чувства и эмоции одним только звучанием. Ведь главный признак настоящего творчества – его способность быть живым настолько, чтобы проникать в поры и кровь, чтобы вслед за артистами у публики неконтролируемо напрягались мышцы, учащалось дыхание.
И еще он чувствовал, что пришло время отдавать: ученикам – ослабить хватку, не давить их авторитетом и позволить им превзойти учителя; артистам – чтобы удовольствие от репетиции получал не только он один; публике, которая готова тратить на него свое время и деньги. Пришло время вознаграждать любимых – за радость обладания и счастье духовного слияния. Отдавать всем, кому задолжал.