Сумерки не принесли прохлады. Воздух сгустился, обволакивал киселем, насыщенным ароматами сандалового дерева, моря и специй, миазмами скотного двора, вплывал вонью свежих экскрементов из зарослей папоротника, сладковато-тошнотворным запахом тления всего, почившего за этот день и разлагающегося в ожидании перерождения. Вот бы с каждым случалось то, во что он верит! Залевский затащил кресло в дом и включил кондиционер.
Юноша вошел, швырнул на спинку стула полотенце и рухнул навзничь на просторную тахту. Наверное, был под завязку сыт впечатлениями первого дня. Надо бы мальчишку покормить, подумал Залевский.
– Ты голоден?
Мальчишка молчал, глядя в потолок, и хореографу показалось, что в подступавших сумерках парень слышит музыку. На его белых, не успевших загореть, лодыжках Марин заметил песок, в раскрытой ладони – ракушку. Повинуясь внутреннему безотчетному порыву, приблизился к тахте и опустился на колени. Легкими движениями отряхивал он песок с босых ног мальчишки и чувствовал себя в этот момент библейским персонажем. «Возвращение блудного сына». Хореограф словно со стороны наблюдал за движением своих рук, видел себя стоящим на коленях перед распростертым юношей. Это могло быть выразительно, сценично. И вдруг заметил, что тело юноши до смешного точно вписалось в границы фаллоса, изображенного на покрывале. И в этом протоиероглифе было столько невыразимого совершенства и столько непристойности, сколько могло возникнуть только в самых смелых фантазиях хореографа. Что это, если не знак? И так ясно, так очевидно открылось ему: это то, чего он хочет больше всего. Он даже готов еженощно замаливать свои старые грехи, лишь бы дозволен, лишь бы дарован был ему этот.
Неожиданно мальчишка сел и посмотрел Залевскому в глаза. А в следующее мгновение обхватил его за шею и потянул на себя.
– Черт! Что ты делаешь… – задохнулся Марин и, утратив равновесие, повалился на него.
– Ты же этого хочешь… – не то сказал, не то спросил мальчишка.
– А ты… ты хочешь? – выдохнул хореограф и услышал в ответ:
– Я тебя люблю…
Или ему послышалось? И прозвучали какие-то другие – бесстыдные – слова?
Что ему со всем этим делать?! Обрушить на это юное тело лавину ласк, которыми он грезил? Никто лучше него не может ласкать так умело и сильно, доводя партнера до полуобморока. Уж он-то знал толк в настоящем, изысканном, разнообразном сексе! Но дело же не только в телесном. Он вдруг понял, что дорожит этим человеком – таким новым, незнакомым и чувственным. Сколько же накопилось в нем невысказанного, горячечного! Ему так долго удавалось маскировать свои истинные желания, держать в тугой узде свои вздыбленные чувства! Он был уверен, что удавалось. Но юноша не только все понял. Он помог Марину. Сам Залевский, возможно, так никогда и не решился бы. Или со временем перегорел.
Он приник к Марину всем телом.
– Ты – мой!
Неужели?.. Неужели этот человек такой ценой хочет «застолбить» его, привязать к себе? Его – взрослого состоявшегося мужчину, в котором, возможно, он мечтал видеть друга, покровителя и даже отца? Неужели он готов платить такую цену? Неужели он не понимает, что близость – это нечто, не подлежащее возврату? После близости между ними будут невозможны никакие другие отношения. И разве он не знает, что дружбу, как и любовь, дарят? Так чего он хочет на самом деле, этот божественный андрогин, готовый за любовь покупать дружбу?
– Не бойся, я хочу этого… – услышал Залевский ответ на свой, так и не прозвучавший, вопрос.
У него помутилось в голове. С другими это было чем-то иным: плотскими утехами, свободным сексом… Никто из них не выражал свои чувства словами. И никогда его не настигало в этот момент чувство ответственности за партнера, не накрывала теплая волна нежности и трепета до сердечного мления. Внутри у него все дрожало и полнилось благодарностью. Он будет терпелив и бережен. Он познает его тайну и кротость… Этот парень никогда не забудет его ласку – сладкую, сильную и изощренную, как сам Восток.
Он не ожидал такого самозабвенного порыва, таких наивно горячих ответных ласк! Схлестнулись телами, утратив контроль… Марину хотелось кричать. Но из груди вырывался только сиплый рык.
Залевский проснулся, сжимая в объятиях подушку. Прекрасный сон дотлевал в его сознании. Или это был не сон? Его тело помнило каждое прикосновение, каждое напряжение мышц, нежнейшую текстуру кожи под руками. Химеры и миражи. Его вдруг потрясло открытие: все, чего он так страстно желал, дано было ему, словно в насмешку, во сне. Явью оказалась пустая постель и брошенная ракушка. Ее бесстыдно-розовое атласное нутро сделалось зрелищем невыносимым и породило в нем тихий отчаянный стон.