Ощущая песок под босыми ногами, Марин отнес ракушку в свою сумку. Когда все закончится, она будет напоминать ему эти блаженные дни. Вечера. Ночи. Или сон на закате. Как это его так сморило?
Внезапно до него донесся смех. Так неуместно он ворвался в его переживания! Залевский вышел из спальни и увидел, что мальчишка курит, сидя на корточках на пороге дома, и заигрывает с девчонкой, убиравшей их жилище. Зачем она здесь? Ей нравится этот белый парень? Или он позвал ее?
– Она еще маленькая, – не узнавая своего голоса, произнес Марин, скорее с целью привлечь внимание, чтобы заглянуть мальчишке в глаза, нежели предупредить его об опасности связей с местными феминами.
– Я же не собираюсь тащить ее в постель. – Он оглянулся на Залевского. – Хотя, я так понимаю, они тут ранние.
– Есть много нюансов, – обронил Марин и ушел в ванную.
Долго умывался, стараясь избавиться от наваждения. Было или не было? Неужели подсознание способно выстроить все так тщательно, так подробно и ярко воплотить томившие его желания? Или он уснул уже после? Тогда почему – одетым? Садистская игра воображения…
– Мы ужинать сегодня будем? Мой живот играет готик-рок.
В дверях стоял мальчишка. Так близко, что Марин уловил исходящий от него слабый запах спиртного.
– Ты уже где-то бахнул? – спросил он.
– Да, какую-то дрянь из банки.
– Что ж ты так себя не бережешь? Спиртное должно быть как минимум качественным. А лучше – элитным. Впрочем, как и всё остальное, что употребляешь и чем пользуешься.
Марин вышел из ванной и увидел на полу возле кресла почти порожнюю бутылку виски. Значит, он приговорил ее в одиночку, под расплавленное зрелище аравийского заката. Стоит ли удивляться снам? Впрочем, он ощущал себя досадно трезвым.
– Элитным? Ты – сноб? – прозвучало за спиной.
Залевский обернулся и поймал на себе удивленно-насмешливый взгляд.
– Нет, это вопрос отношения к себе. А зачастую – и вопрос безопасности. Не есть «сухой корм» вроде чипсов, не пить дрянные напитки. Есть такая популярная формула: ты есть то, то ты ешь. Слышал?
– Краеугольная колбаса какая-то, – усмехнулся мальчишка. – Мне жаль того, кто так считает. Я – это мои мысли и чувства. А употреблять внутрь я при этом могу что угодно.
– Ты меня услышал? Не смей тут пить без меня! И вообще ходить куда-то без меня!
– Э-э-э… вот прямо – «не смей»? Я с тобой еще не так близко знаком, как с собой. Даже не знаю, с кем безопасней.
Что такое? Щенок скалится? Но он вынужден опекать его здесь! Учить правилам выживания несмотря на то, что тот умудрился при очевидном их несоблюдении дожить почти до восемнадцати лет. И не просто дожить, а чего-то достичь. Хотя, кто знает, чего это ему стоило? Хореограф знавал тех, кто не дожил, кто погиб от неразборчивости и невоздержанности. Остальным же просто повезло. Иногда его посещала мысль, что с целью сохранения популяции молодняк до самой зрелости следует выкармливать специально разработанными сбалансированными кормами, как кошек и собак. И только окрепнув, они могут вкусить излишеств.
9
Их было двое: мальчишка напротив и его тень на стене веранды ресторанчика на берегу. И вели себя они по-разному: реальный визави был лиричен, а тень фиглярничала: показывала Марину то вдруг удлинившийся нос, то рожки отброшенных рукой прядей. Тень была подвижной, графичной и напомнила хореографу марионетку яванского театра теней.
Курили в ожидании заказа, сидя на широких диванах, познавших за сезон множество тел. Хореографа удручала сложившаяся тональность их общения, дерзость и неожиданная суверенность спутника. Он опасался, что парень вновь пуститься насмешничать, сам Марин будет опять выглядеть глупо и нелепо, беседа выйдет дурацкой и обидной, окончательно развеет волшебство его фееричного сна. Поспешив задать безобидное направление неизбежному разговору, обратился почему-то к тени.
– Ты сам-то пишешь музыку?
– Пишу, чаще в депрессняке. Чтобы ты состоялся как музыкант, ты должен нести свою музыку.
– И много уже нанес?
– Нет, пока тяжело дается. Слишком много всего во мне звучит! Когда слышу чей-то хороший музыкальный материал, завидую люто – кому-то удалось что-то вычленить, сфокусироваться. Но это очень особенная работа, – тень встрепенулась, взмахнула крылом, – когда пишу все партии сам, сразу понимаю, что хор, инструмент, диапазон, который развивал, – все не зря! Только нужен хит. Чтобы ты звучал в эфире. Без хита – никуда. Я все время думаю об этом. Я ведь могу писать только о своем. О себе. Понимаешь, – завелся мальчишка, – самым лучшим, самым настоящим, самым хитовым хитом будет песня, совпадающая с ритмом мира! На ритм человека ориентироваться нельзя, потому что у каждого свой ритм. А вот поймать ритм мира – это было бы реально круто! Какой-то внутренний его бит. Попасть в унисон! Есть же у мира пульс, сердцебиение? Что там в нем реально бьется?