– А может, в этом и состоит божий замысел – в разных условиях и, следовательно, разном опыте? Может, именно разным опытом люди и интересны друг другу?
– А может, отсюда и войны, убийства, грабежи? Чисто из интереса друг к другу.
– Ну, искусственно созданное материальное и социальное равенство всех не есть панацея. Всегда найдутся более талантливые или более амбициозные. Захотят стать королями. И чтоб другие их облизывали. Кстати, я заметил, что провинциалы с опытом выживания, приехав в столицу, добиваются значительно большего, чем расслабленные москвичи. Землю роют, чтобы пробиться.
– А вот когда ты это заметил, ты не подумал, чего им стоил этот опыт выживания?
Думал? Да он им пользовался, обращая их к своему болезненному прошлому и извлекая из него нужные эмоции. Но мальчишке об этом знать необязательно.
12
Его стегали кнутом. А он, связанный, не мог оглянуться, чтобы увидеть своего мучителя. Но смутная догадка зрела в его сознании – это он. Наказывал за вероломство, за стыд, за обман. И был прав. И Марин принимал удары смиренно и безгласно, надеясь заслужить прощение безропотностью. Так и проснулся от звука ударов кнута.
В оконное стекло билась какая-то мелкая тварь, пока ни убилась совсем и ни рухнула с противным стуком на пол. Жук видел волю, простор и знакомые деревья, но не мог преодолеть невидимое препятствие. И не понимал, что отделяет его от вожделенного.
Залевский вышел на веранду и увидел, что парень прыгает через скакалку, резко бьющуюся об пол. Какая насмешка! «Унтер-офицерская вдова сама себя высекла». Но в чем его вина? В мыслях? Ему не в чем каяться, не за что извиняться. Ни за плотские желания, ни, тем более, за сердечные порывы. Напротив, ему казалось, что те желания и порывы порождали в нем доброту и терпение, делали его чище, добрее. Как странно начинается этот день!
Взятый напрокат понтовый, затюненный под гонки, байк таил в себе какое-то безумное количество лошадиных сил, о чем его хозяин уведомил клиента раз примерно сто пятьдесят. Залевский уверял хозяина, что не просто польщен, а буквально вне себя от свалившегося на него счастья, чувствовал себя засватанным и мечтал поскорее завершить утомительный обряд.
– Ты рисковый парень? – спросил Марин, протягивая спутнику шлем.
– Нет. Я не могу себе позволить глупый риск – я еще ничего не успел. Ты же не станешь лихачить?
А вчера очень даже позволил себе. Что это было? Быть может, ему было так больно, что он пошел наперекор инстинкту?
Итак, сегодня он факир! Какое наслаждение – дарить юному другу чудеса! Откидывать занавес и… вуаля!.. являть фантастические зрелища! Удивлять! И видеть всплески восторга на лице неофита.
– Это же настоящий «Лабиринт Фавна»! – восхищался мальчишка древней анфиладой некогда грандиозного сооружения. – Стой! – он схватил Залевского за руку, – если отсюда смотреть, то этот сквозной проход напоминает эффект направленных друг на друга зеркал. А?
– Да, действительно! А что за лабиринт Фавна? – поинтересовался Залевский.
– Ты что, не знаешь? Это же фильм ужасов! Фэнтези! Куча «Оскаров»! Посмотри обязательно!
Какое еще «фэнтези»? Хореографа уже несло куда-то в «нагие пропасти зеркал», и он со всей страстью ринулся просвещать: наделять проверенным мерилом, посвящать в собственный культурный код. В его природе было – вести за собой, приобщать, заставлять любить то, что любит он сам. Ему захотелось развить в юноше особое художественное чутье к настоящему, научить распознавать его. Экий соблазн – заточить под себя! Пройтись изогнутым резцом, выравнивая форму, убрать лишнее, отшлифовать. А потом… потом расколошматить к чертям! Потому что это будет уже кто-то другой – до скуки узнаваемый. Но все же не удержался от отповеди.
– «Оскар» за ужасы – это что-то! Вот ты знаешь, к примеру, что в Индии по сей день существуют человеческие жертвоприношения – теперь уже тайные? Богиня Кали требует крови девочек. И находятся любители, которые платят огромные деньги, чтобы им показали это зрелище. А ты говоришь – фильм ужасов!
Спутник смотрел на него с плохо скрытой неприязнью, и Залевский прикусил язык, хоть и не понимал причину перемены его настроения. Ведь все это страшное не касалось того благословенного места, которое облюбовал Марин. Той Индии, которую для себя выбрал и обустроил. Ужасы происходили вдали от туристских троп и не предавались огласке.
Он испытывал странную зависимость от этого клочка свободы, обжитого им, исхоженного, изъезженного, не похожего на всю страну. Сюда сбегал уже лет десять, как в тайное убежище, как когда-то на каникулах в свой детский шалаш, устроенный под раскидистым кустом бузины возле витой ограды какого-то учреждения, примыкавшего к двору его дома. Там он съедал припасенные сладости и листал найденный в шкафу у родителей шведский журнал. А вечером строгий мамин голос за семейным чаепитием вопрошал: кто сожрал весь рахат-лукум? А как его не сожрать, если он такой тепло-мучнисто-оранжевый, будто подсвеченный изнутри – болгарский, с маминых гастролей? И папино патетичное: надо иметь мужество признаваться! Хорошо, что про журнал не знали. А с учетом содержания журнала смешно выходило: и эти люди требуют от него мужественных признаний в неумеренном поедании сладостей! В Индии с ним происходило в каком-то смысле то же самое. В смысле сладкого и запретного.