Залевский заметил, что на мальчишку странным образом действовали древние артефакты. Он, казалось, не столько увлекался внешней причудливостью страны, сколько искал внутреннего совмещения с новыми, открывшимися ему вещами. Словно примерял их, применял все, что видел и слышал, к себе, как будто все, происходившее здесь в незапамятные времена, имело к нему какое-то отношение сейчас, в его жизни – приметы, знаки судьбы. Еще на дальних подступах к кафедральному собору Святой Екатерины, построенному португальцами, они услышали неимоверной красоты колокольный звон. Казалось, что колокол огромен и звон его способен исцелять миллионы душ. Спутник, сняв наушники, ускорил шаг. Шел, как будто на звук, ничего не видя вокруг. Но выяснилось, что колокол, за красоту звучания названный золотым, размеров был отнюдь не гигантских. Мальчишка усмехнулся:
– Золото звучания достигается не размером.
Хореограф подумал, что он говорит и о себе, и внутренне согласился.
В соборе парень вдруг обратился в Залевскому:
– Послушай, мне кажется, им нравилась колонизация. Как ты думаешь, это – от слабости? Они хотели прислониться к сильному? Чтобы кто-то отвечал за них? Они продолжают ходить в храмы своих бывших колонизаторов, молиться их богу.
О чем он? Неужели просчитывает последствия своей собственной «колонизации» Залевским?
– Ты бы хотел прислониться к сильному, чтобы он за тебя отвечал? Ты готов за это молиться его богам? – пошутил Марин и не заметил первую реакцию парня, а также то, чего ему стоило взять себя в руки и увести разговор.
– Я думаю, не важно, какому богу ты молишься. Важно, как ты живешь. Поэтому я вне религий.
Марин не имел ничего против такого подхода, но позволил себе уточнить:
– Они могли подчиняться своим правителям, а не колонизаторам. Так оно и вышло в конце концов.
– Наверное, это в каком-то смысле еще хуже. Когда свои правят своими. Внутрисемейно чморят. Касты эти… Человек только родился, ничего плохого не сделал, а уже – неприкасаемый. Беззащитный абсолютно. Говновоз пожизненный.
– Ну, не обязательно говновоз. Пойдем, я покажу тебе «растущий крест».
На правах бывалого Залевский повел экскурсанта в одну из капелл собора, рассказывая по пути легенду: в семнадцатом веке один пастух решил вырезать для себя деревянное распятие. И пока орудовал тесаком, к нему явился сам Иисус Христос. О чем они говорили, история умалчивает. Но после этого случая христиане поместили крест в часовню. И – о чудо! – крест стал расти! Размерами он уже сопоставим с крестом Голгофы.
– Так оно и бывает, наверное: каждый старательно вырезает свой крест, взваливает его на себя, несет его всю жизнь, рассчитывая на помощь и защиту, а крест день ото дня только растет. И приводит человека на Голгофу. И тебя на нем в конце концов распинают, – сказал мальчишка и заглянул в глаза Залевскому. Хотел услышать опровержение? Не дождавшись от Марина утешений и заверений в возможности иного исхода, взял его за руку и потащил к выходу. – Не води меня больше в храмы. Мне и так со всем этим непросто.
Он вел хореографа за руку, и это было так необычно, что стало невозможно идти молча, потому что думалось только об этом.
– Почему ты утащил меня из храма? – спросил Залевский.
– Я тебя не утащил. Мы просто ушли.
– Я привел тебя в храм, а ты меня увел из него, – настаивал хореограф.
– И что это значит?
– Наверное, что-то значит. Только дьявол боится храмов, – засмеялся Залевский. Ну, конечно, мальчишка же был его искушением. Искусителем. Хоть и невольным. Ведь даже в том сладком сне Марин воскликнул «черт!», а не «о, боже!».
– Марин, – парень был серьезен, как никогда, – я думаю, что бог и дьявол – одно неразрывное целое. И оно – в каждом. И нет одного без другого. И церковь тут не при чем.