– Перетряхни постельное белье, – буркнул Марин, обидевшись на грубость. Кто же подарил ему серьгу? Что в ней такого? Да самая обычная, он видел такие у своих артистов. Ничего особенного. Она очень шла мальчишке, конечно. Но это же не повод? Начинаются тайны. А он уже так привык, что мальчишка распахнут настежь! Да вообще без всяких дверей! Идешь, как сквозь вчерашнюю анфиладу «лабиринта Фавна». И вдруг оказывается, что это не череда открытых всем покоев, а эффект зеркал, направленных друг на друга. Поэтому, куда бы ты ни повернулся, как далеко ни углубился, ты всегда видишь только самого себя. И кто там Фавн? Тот, кто таится в зазеркалье? Или ты сам? Идея показалась хореографу весьма плодотворной.
Парень нашел серьгу под подушкой и, наконец, обратил внимание на нестерпимый зуд кожи по всему телу – ночью его жестоко покусали кровожадные москиты.
Залевский наносил на места укусов мазь, ворча, что надо было своевременно воспользоваться репеллентом.
– Интересно, а почему они тебя не покусали? – недоумевал мальчишка.
– Они любят молодую кровь. Кусают самого младшего в помещении. Я специально тебя прихватил, чтобы меня не кусали, – ухмылялся хореограф.
– Ты взял меня сюда на съедение комарам? Чтобы обезопасить себя? – ужаснулся пострадавший.
– Я вообще взял тебя на съедение, – зловеще рассмеялся Залевский, дразня парня. Тот обернулся и уставился на лоб Марина, словно на него были нанесены концентрические круги мишени. Провел пальцем по рассекавшей переносицу складке.
– Что это у тебя? Это старость?
– Это опыт и зрелость.
– Нет, это морщины и старость!
Месть? Глумится? Черт бы его подрал с этими сатанинскими шуточками. Знает ведь, что обижает. Не щадит. Залевскому оставалось только улыбаться, покорно принимая правила игры.
И вдруг его осенила догадка:
– Эй, пацан, ты боишься старости?
– Боюсь. Старость отвратительна… стыдна.
Ну конечно! Он ведь тоже приглядывался к Марину! Украдкой. Словно исследовал на предмет симптомов, изучал, с чего человек начинает портиться. Как подкрадывается этот ползучий неотвратимый недуг – старость. И был намеренно бестактен (бравада от страха перед неотвратимостью) и снисходителен – от осознания своей молодости и свежести – причина ощущения собственного превосходства. Но, парень! Сорок лет – это зрелость, а не старость! Или Марин не заметил, как переступил этот порог? А как быть со свежестью и новизной чувств? Они оба – на пороге. Еще чуть-чуть – и этот малый расцветет и станет, быть может, секс-символом своего поколения. Еще чуть-чуть – и Марин пожухнет, и от его сексуальной привлекательности останутся лишь воспоминания.
К своему сороковому дню рождения он получил фирменный балетный дружеский удар под дых: кто-то из бывших сокурсников прислал ему старое его фото в балетном белом трико. И он увидел себя семнадцатилетнего. С изумлением обнаружил, как потрясающе, неосознаваемо хорош был, темнокудрый, с одухотворенным лицом и напряженным взглядом, с точеным статным телом, с выгнутой тугим парусом грудью и с упругими безупречными ягодицами, так невозможно хорош, что хотел бы обладать собой, семнадцатилетним. Как долго он был совершенством? Почему ему никто не сказал тогда, в юности, как он хорош? Даже близкие. Почему он не видел, не осознавал этого сам? Он спрятал фотографию куда-то в книгу, намеренно не глядя на обложку, чтобы забыть, чтобы не сравнивать.
– Пусть бы люди, старясь, не превращались в морщинистых, скрюченных и жалких, а постепенно, день за днем, год за годом делались все более прозрачными, – сказал мальчишка. – И в конце концов становились невидимыми. А если хочешь, чтоб тебя видели, обращали на тебя внимание, вообще принимали в расчет, то ты мог бы намазаться тональным кремом – и пожалуйста, позорься. Ради внимания к себе. Если ты думаешь, что все еще что-то значишь в жизни. В чьей-либо жизни. Мне иногда даже неловко делается, когда узнаю, что кто-то из «звезд», из легендарных артистов еще жив и старенький. Я сразу представляю, во что они превратились.
– Не переживай, простейшим организмам удается избежать старения путем деления на два новых организма, – сказал Марин, ловко увернулся от тумака и продолжил на безопасном расстоянии, – это же вопрос осознанного выбора: жить на виду у всех – не каждый выдержит. Тут сильная мотивация нужна. Но если ты ничего не делаешь публично – не высказываешься, не выступаешь, то очередь желающих чморить тебя постепенно рассасывается. Выбор за тобой. Ты проживаешь свою жизнь. Ты выглядишь и ведешь себя так, как позволяют тебе обстоятельства. Не как они тебя заставляют, а как ты можешь себе позволить.