– А ты? У тебя есть цель? – спросил собеседник.
Хореограф пожал плечами.
– Нет. Я наслаждаюсь процессом. И хочу, чтобы он длился как можно дольше. Я получаю деньги за то, что занимаюсь любимым делом.
– Эм-м… Это и было твоей целью?
– Видишь ли, парень, жизнь наша – случайна и конечна. И единственное, что мы можем попытаться сделать с ней к собственному удовольствию, это наполнить ее радостью.
– А как же Будда? Он отказался от удовольствий, а стал божеством. Не знаю, правда, много ли в этом радости… Кстати, меня удивило: почему люди поклоняются человеку, оказавшемуся не способным ни к чему, кроме аскетизма? Жизнь прожил – не нашел себе дела.
– Зато он нашел призвание. И платил за него аскетизмом. Люди поверили человеку, отказавшемуся от богатства ради просветления духа. Ты бы поверил богатому и сытому, призывающему к аскетизму?
– Я не понимаю, зачем вообще нужен этот аскетизм. Неужели правильней сидеть под деревом и голодать, а не пытаться реализовать себя, свои таланты… Они ведь для чего-то даны?
– Ты еще не познал всех удовольствий этого мира. Ты голоден в этом смысле. А он, если ты имеешь в виду конкретно Гаутаму, был сыт и богат. Но отказался от познанных удовольствий ради духовной жизни. И создал учение, которое облегчило восприятие жизни его голодающему народу. Он их убедил, что нищенское существование – не катастрофа, что им есть, ради чего жить, даже в таких, казалось бы, невыносимых условиях. И их каторжный труд – не наказание, а предназначение. Он дал мир и покой их душам.
– Наверное, я не очень понимаю, что такое «духовная жизнь». Мне казалось, что то, чем я занимаюсь, – это тоже духовная жизнь.
– Ты живешь в других условиях. Зато теперь ты знаешь, что, если условия изменятся, то это еще не приговор. Но я желаю тебе все-таки получить радость от этой жизни. Ты нашел свое призвание. И если оно приносит тебе материальные плоды, потрать их с пользой – на удовольствия.
– Я думал, ты скажешь: «на учебу и развитие», – засмеялся мальчишка.
– Умный человек учится всю жизнь, – ответил Марин.
Очень довольный своими складными речами хореограф посмотрел на парня снисходительно и вдруг понял, что тот черпнул «отеческих наставлений», в которых отнюдь не нуждался на самом деле. Он и сам все прекрасно понимал, но лукаво склонял Залевского к беседам, обращенным к нему с участием; втягивал в разговор, старательно и трепетно внимая старшему – восполнял пробел в своих «беседах с Сократом». И хореограф в который раз усомнился, что годится на отведенную ему роль в этом любительском спектакле «Отцы и дети». Он не был отцом, не претендовал на его роль, и не нуждался в сыне.
– Ты прав: если настанет совсем край – я буду знать, что мне делать. Только климат у нас не тот, чтоб под деревом сидеть. Поеду куда-нибудь в тропики, на острова, стану там проповедовать, как перестать переживать по поводу голода и начать жить духовной жизнью на пустой желудок.
– Ну, голод они утолят тобой. Так что миссионер из тебя выйдет одноразовый, – усмехнулся Марин, решив больше не поддаваться на уловки мальчишки.
Возвращались домой той же дорогой, и Залевский издали заметил сборище зевак в том месте, где сидела тощая старуха. И точно понял, что она уже выдохнула свое последнее дыхание и теперь должно быть видит Предвечный Чистый Свет. Он взял своего спутника за плечо и развернул к бреши в застройке улицы, повел тылами торговых палаток, где склон был завален гнилыми фруктами с зудящим атакующим роем мух над ними.
Дома мальчишка вглядывался в снимок, искал в облике старухи признаки скорого конца. Там, на пыльной дороге, он все понял, хоть они и не сказали друг другу ни слова об этом, и был признателен Залевскому за трогательную заботу о нем, за то, что тот постарался уберечь его от печального зрелища чужой смерти, за взрослую уверенную руку, которая отвела от него печаль. И, может быть, когда-нибудь отведет от него беду и даже поддержит при восхождении и не даст сорваться и упасть. И теперь он сидел рядом, с нахлынувшей нежностью касался крепкого округлого плеча Марина своим тонким плечом, а еще виском, щекой, что оправдывалось совместным, немного стыдным интересом к фотографии.
– Наверное, смерть ее была легка, раз она так улыбалась накануне, – сказал Марин.
Мальчишка поцеловал Залевского куда-то в основание шеи (куда смог дотянуться, не вставая), туда, где «билась жилка», где хвост дракона своим стреловидным окончанием цеплялся за яремную вену, и ушел спать. Марин улыбался, закрыв глаза, старался удержать ощущение поцелуя, хоть и понимал прекрасно его характер – благодарность. И эта причина его подсознательно тяготила, потому что в жесте своем он сам увидел нечто «отцовское» и не исключал, что парень расценивает его подобным же образом. Но, может быть, чужая близкая смерть своей наглядной внезапностью придала жизни острый вкус, разбудила в парне смелость жить безоглядно, наслаждаться всеми красками настоящего? Неужели понадобилась чья-то смерть, пусть даже безвестной старухи, чтобы острее почувствовать жизнь, чтобы решиться изменить ее, расширить свой чувственный опыт?