Потом думал, что у него редко случались столь занятные собеседники. Он просто не мог припомнить таких живых и наполненных эмоциями бесед (и с таким неожиданным финалом). Он вдруг осознал, как мало разговаривал в последнее время вне работы. В том смысле, что вел беседы. Иногда ему казалось, что он уже все сказал, что можно сказать словами. Да и с кем ему было беседовать? О чем? Если случайно встречался со старыми знакомыми, то неизбежно всплывали кверху брюхом дохлые рыбы общих воспоминаний – их хотелось тут же зарыть поглубже, чтоб истлели уже, наконец, и не отравляли чистую реку текущей жизни невозможностью подправить прошлые огрехи. С новыми знакомцами обычно хватало дежурного набора любезностей – с самого начала становилось ясно, что они временные, прохожие, и не займут значительного места в его жизни и думах. Он давно уже ни с кем не разбирал на составляющие свое творчество, суеверно воздерживался от оценок чужого, не делился впечатлениями от прочитанной книги или увиденного спектакля – раскладывал по собственным закромам. Если доводилось иметь дело с личностями масштабными, то удивлялся и досадовал большей частью, убеждаясь, что масштабные личности выглядят таковыми лишь издалека. Вблизи же становились различимы разного рода пятнышки и щербинки их характера. Они как будто подозревали, что он может не уважать их, или того хуже – обокрасть, воспользоваться плодами их трудов в личных корыстных целях. Въехать в рай на их творческом горбу. Почти все они носили на себе отпечаток генетической несвободы. Обижались на его незаслуженный (в их понимании) ранний взлет, на свободу выражения в творчестве и не прощали ему предстоящие долгие годы радости. Они были гнетуще асексуальны в своей суете, в своих обидках. Другие, напротив, поражали удивительным цинизмом и оскорбляли необязательностью. Все это делало общение с масштабными личностями невыносимым. А сейчас он впервые за долгое время обсуждал с человеком самые разные вещи, вникал в обстоятельства чужой жизни, искренне переживал.
Ночью Марин складывал в своем сознании картину: юноша, похожий на девушку, сидит со скрещенными ногами, с гирляндой из цветов на шее, с павлиньим пером в льняных волосах. Такого они себе придумали бога. Такого можно не бояться, а любить. Он обязательно подарит парню «Махабхарату». И, наверное, уже совсем скоро дождется его.
15
С утра мальчишка мучился животом. Бледный, несчастный и злой, – уйди! – кричал Залевскому, содрогаясь в конвульсиях над унитазом. Было и жалко его, и в то же время раздражало безответственное отношение спутника к своему здоровью, вынуждавшее Марина исполнять роль няньки. Хореограф непроизвольно отмечал, как вело себя в спазмах его тело: как выгибалась спина, поднимались плечи. За этим занятием и был застигнут внезапно обернувшимся мальчишкой. Нехорошо получилось. Поэтому простил ему неприличный жест в свой адрес.
День полнился унынием и страданиями, портя картину их общего отдыха. Залевский велел парню выпить пару бутылок воды – промыть желудок, оставил на видном месте таблетки и поплелся на пляж, обдумывая закравшуюся мысль: способен ли этот человек позаботиться о самом Марине, если что.
Он настроился побыть в одиночестве, сосредоточиться на творчестве, повертеть кое-что в голове – какие-то картины, идеи. Но мысли под солнцем разбегались, шныряли в тень и темноту, как стремительные многоножки из-под поднятого влажного камня. Ужаснувшись пришедшим в голову сравнениям, обиделся за свои, такие мелкие, мысли. Зрела где-то и крупная, но не давалась, расплывалась дрожащим пятном, будто слегка не в фокусе. Поднялся и вошел в теплую, не освежавшую воду – просто ради заведенной последовательности процедур. Некоторое время изучал свое преломленное водой тело и чувствовал себя волнорезом.
Обедал скучно, ловил на себе заинтересованные взгляды бесформенного субъекта – смутно знакомое лицо. Вероятно, просто не обращал на него внимания раньше. Среди немудреных приветствий расслышал: neighbor. Сосед, стало быть. Что совершенно ни к чему Марина не обязывало. Он улыбнулся вежливо, кивнув головой, и неторопливо отчалил восвояси. Отчего молодые люди позволяют себе этакое неряшество – бесформенность?