– Что за книжка?
Хореограф перечитывал речь, произнесенную Оскаром Уайльдом на одном из судебных заседаний. Речь, которая вызвала восторг у публики, присутствующей на процессе. Но сакральный текст ее был в сложившихся личных обстоятельствах столь дорог Залевскому, так больно отзывался теперь в его сердце, что посвящать в него мальчишку из одного только его вежливого и праздного, по сути, интереса он не хотел. Вот если бы Марин понял, что интерес парня – искренний, и имеет отношение к нему, Залевскому, к его жизни и чувствам, то…
– Ты не хочешь мне сказать? Ты морозишься? – Мальчишка стоял поодаль, прислонившись к дверному косяку, и, чуть склонив голову, смотрел Залевскому в глаза.
– Я не знаю, как ты это воспримешь.
– Вот заодно и выяснишь.
Пожалуй, хореограф был к этому еще не готов – к окончательному выяснению. Он доверился естественному ходу событий и не хотел их форсировать. Но речь Уайльда удивительным образом оставляла место для трактовок и разночтений. И он рискнул.
– На суде Уайльд сказал: «Любовь, что таит своё имя» – это в нашем столетии такая же величественная привязанность старшего мужчины к младшему, какую Ионафан испытывал к Давиду, какую Платон положил в основу своей философии, какую мы находим в сонетах Микеланджело и Шекспира. Это все та же глубокая духовная страсть, отличающаяся чистотой и совершенством. Ею продиктованы, ею наполнены как великие произведения, подобные сонетам Шекспира и Микеланджело, так и мои два письма, которые были вам прочитаны. В нашем столетии эту любовь понимают превратно, настолько превратно, что воистину она теперь вынуждена таить свое имя. Именно она, эта любовь, привела меня туда, где я нахожусь сейчас. Она светла, она прекрасна, благородством своим она превосходит все иные формы человеческой привязанности. В ней нет ничего противоестественного. Она интеллектуальна, и раз за разом она вспыхивает между старшим и младшим мужчинами, из которых старший обладает развитым умом, а младший переполнен радостью, ожиданием и волшебством лежащей впереди жизни. Так и должно быть, но мир этого не понимает. Мир издевается над этой привязанностью и порой ставит за нее человека к позорному столбу».
Хореограф отложил книгу. Это был манифест, под которым он мог подписаться. Он и под более откровенным манифестом не побоялся бы подписаться. Наверное. А впрочем, зачем врать себе? Это было его личным восприятием действительности. Он таил это глубоко внутри, не швыряясь манифестами, не отдавая себя на съедение толпе. Но реакции мальчишки он ждал с волнением.
– Там ведь, кажется, все закончилось печально? Я фильм смотрел со Стивеном Фраем. Герой сделал жизненный выбор между своими сыновьями и любовником в пользу любовника. И его посадили в тюрьму.
– Мы не всегда вольны в своем выборе, – попытался оправдать Уайльда Залевский.
– Разве не всегда? По-моему – никогда. Каков человек, таков и его поступок. При всем многообразии вариантов. Нет?
Хореограф ощущал некую дельту между тем, что произносил собеседник, и тем, что видел он в его глазах, да и во всем облике. И вдруг Залевский понял, что мальчишка пьян. Едва на ногах держится. А он ему Уайльда читает!
– Эй, что ж ты так напился?
– Захотелось.
– Не смей тут пить в одиночку! – разозлился Марин. – Пока ты со мной, я за тебя отвечаю! Влипнешь еще в историю… Тут особо не церемонятся!
– Не волнуйся, я помню: запой не должен быть дешевым. Я виски пил, если тебя это утешит…
Залевский был взбешен всем сразу: и тем, что парень сделал с ним на пляже, и тем, что он сам повелся на его просьбу и читал, как дурак, ему, пьяному, программную речь, – едва удержался, чтоб не задать ему хорошую трепку.
– Спать иди!
В два приема отделив себя от дверного косяка, парень закрылся в ванной. Залевский раскачивался в кресле, слушал, как он возится, роняя предметы, плещется под душем.
Появился мокрый, взъерошенный, приблизился нетвердой походкой, рухнул поперек кресла на колени Марина и доверчиво прильнул к его груди. И Залевский сомкнул руки вокруг его тела. И не знал, куда от себя деться. Он укачивал мальчишку, пока тот не уснул. Сам себе удивлялся, поверить не мог, что делает это. Отнес свое нетрезвое сокровище на диван и заботливо укрыл. Думал о том, что парню пришлось напиться для храбрости, чтобы воплотить задуманное: уснуть на «отцовских» коленях и быть при этом правильно понятым. Или Марин все-таки чего-то не понял. Во всяком случае, он позволил парню «утолить голод безотцовщины». А дальше все может сложиться совсем иначе. Любые отношения предполагают развитие.