– Ты не жилетка. Ты стенд. Я на тебе отрабатываю решения, – нарочито небрежно бросил парень, и Марин испытал чувство неловкости от этого великодушного прощения, от того, что мальчишка готов находить оправдания его бестактности. – Знаешь, что я понял? Люди требуют от артиста, чтоб он был идеален, а сами ищут в нем говно. Чтобы тут же запихать его своими задницами в бочку с дерьмом. Как бандерлоги – Маугли. Чтобы убедиться, что артист – такой же, как они сами. И меня это даже успокоило. В общем, каждый должен знать себе цену. И уметь противостоять, уметь защитить себя, потому что больше некому. Я даю себе слово, что больше никто не обидит меня, никто больше не сможет причинить мне боль.
– Можно, конечно, назначить себе цену, но вопрос в том, готова ли публика ее платить. А по поводу того, что даешь себе слово, кто-то из философов сказал примерно следующее: давать обеты – еще больший грех, чем нарушать их.
– Ты помнишь, мы видели каменную колесницу в Хампи, запряженную каменными слонами? Это же для крепости духа сделано. Для поддержки. Мне еще попадалось фото терракотовой армии китайского императора, спрятанной в подземелье. Живой человек слаб. Даже если он – император. Императоры, мне кажется, особенно одиноки. На вершине, на пике, есть место только для одного. Майкл Джексон был самым одиноким человеком. Обреченным на одиночество именно своей вершиной. И его затравили и съели. Послушай, может, мне выточить каменного себя? Амулет. Маленькую жесткую фигурку. Она будет моей тайной поддержкой. Чтобы не сломаться. Мне нужна какая-то жесткость.
– Обставиться мифической армией? Слушай, это бред. Шаманство. Детский сад какой-то. Лучше укрепляй дух, а не в солдатики играй, – скривился Залевский, не распознав в мудреных аргументах собеседника мольбу о поддержке, тихий призыв. – К тому же, терракотовая армия императора, насколько мне известно, имела другое назначение. Согласно китайским традициям, было принято хоронить вместе с умершим императором живых людей, и глиняные солдаты стали первым опытом, когда вместо живых решили закопать статуи. Ну, как если бы в твою могилу положили глиняные копии твоих поклонников. Представь! Тысячи кукол будут сопровождать тебя в лучший мир. Они станут твоей свитой там… Ты будешь рассаживать их и давать им представления…
– Алле, гараж… Ты уже либретто пишешь?
Марин умолк и посмотрел на собеседника. Тот был болезненно бледен.
На обратном пути парень был мочалив и задумчив. Залевскому и в голову не могло прийти, что спутник казнит себя за проявленную слабость, которую хореограф даже не почуял – воспринимал обращенные к нему речи поверхностно, не углубляясь в тонкости, не утруждая себя распознаванием подтекста. А мальчишка и раньше знал, что никогда не попросит помощи – никто не в силах ему помочь. И вряд ли дождется хотя бы простой человеческой поддержки – теплоты и участия. Ничего, кроме непонимания и поучений. Как обычно. Ну и ладно. Он может рассчитывать только на себя. И никто не разделит с ним этот груз.
– Послушай, – прервал молчание Залевский, – взобраться на вершину – это еще не все. Эта вершина – ледяная. На ней холодно и страшно от одиночества. На ней не удержаться. Слава, как сказал один мудрый человек, – это непрерывное усилие. Ты готов к непрерывному усилию?
– Готов ли я непрерывно насиловать свою душу?
Хореограф, конечно же, имел в виду каждодневную работу над собой, над репертуаром, но, черт его побери!
– А ты как думал?!
– Хотелось бы по любви и в радость. Я не уверен, что потяну жесткий гастрольный график. Хотя, я еще не пробовал. Другие же работают так… Может, и у меня получилось бы? Только если это – единственный и обязательный путь. Я хотел бы выходить на сцену, когда мне уже крышу рвет. А чёс мне даже представить страшно. И я не думаю, что мою публику устроил бы просто чёс.
– Они диктуют, что тебе делать? Ты идешь на поводу у публики?
– Мне кажется, они хотят испытывать то же, что испытываю я. А если у них не получается, то тогда они стараются раскатать меня, свернуть в трубочку, а потом выкурить под коньячок. Они меня пробуют. Сначала на вкус, потом на прогиб, потом на излом… И, если я буду их слушаться, им вскоре самим станет не интересно. Они этого просто не понимают. Да пусть! Лишь бы интересовались. Но… – он посмотрел на Марина, – иногда в мой мозг въедаются разные глупые мысли. И я совершаю ошибку…