Черт! Он мог стать кем-то уникальным, возможно, даже создать собственный жанр. Но он пленен поп-звездами, их яркой жизнью. Зачем он вообще завел этот разговор? Ему не с кем обсуждать свои карьерные перспективы? Он ждет от Марина поддержки? Хотя бы моральной? Но он же не готов воспринять доводы против, он спорит, доказывает свое! Ни в грош не ставит опыт Марина.
– И я боюсь, что они остынут, если я перестану подкармливать их. Собой, своими переживаниями.
– А разве песен им недостаточно? – Залевский с удивлением обнаружил, что им движет ревность. Он не хотел делить этого парня ни с кем. С публикой в том числе. – Ты будешь искать спонсора? Продюсера?
– Продюсеры мною не интересуются. Увы. Поэтому я должен сам. Попробую поехать с концертным туром в другие города. Провинция дольше помнит людей из телевизора.
– Сам? Без прокатчиков? Ты шутишь! Или это наивность?
Кому, как не Марину, было знать обо всех трудностях организации подобных гастролей!
– Как ты зал соберешь? На какие шиши промо тура будешь делать? Весь город должен быть в афишах! Городские радиостанции и телеканалы должны анонсировать в новостях! Да у тебя – ни одного шанса!
– Да не интересен я прокатчикам! Пока. А шансы есть, даже когда их нет. Просто дороже обходится. Вопрос только в том, чем придется платить.
– Интересно… И чем ты готов платить? – спросил Залевский. Ему показалось, что наступает момент истины, и он, задавая вопрос, не был уверен в том, что на самом деле хочет услышать ответ.
– Ну, придется напрягаться, – усмехнулся юноша. – А ты знаешь, что разряд в тысячу вольт может убить, но шесть тысяч вольт перезапускают сердце? Я читал!
Он оставил, наконец, в покое свой чемодан и, прихватив бутылку воды, забрался на тахту к Марину. Залевский выдохнул. Он даже не заметил, что задержал дыхание. Вольты, это – пожалуйста! Это – на здоровье. Вольты отлично знакомы ему самому. Но шесть тысяч вольт, чтобы перезапустить сердце – это, пожалуй, что-то другое.
– Читал? В самом деле? А я подумал, что кино смотрел. Слушай, давай обойдемся без иносказаний. Ты хоть представляешь, как это делается?
– Конечно. Я знаю об этом все. И я уже продумал механизм. Даже нашел подходящие концертные площадки и провел предварительные переговоры. Люди, имеющие профессиональное отношение к эстраде, помнят выпускников шоу. Это несколько облегчает процесс.
Он не представляет, на что замахивается!
– Это безумие.
И мальчишка ответил с усмешкой:
– "Это безумие!
– Нет, это 17-ый егерский полк!"
Ах, как хорошо, что он знал про этот полк! Про неравный бой пятисот егерей против сорока тысяч персов. Это знание, запавшее в душу, отпечатавшееся в памяти, должно придать ему решимости и сил. Значит, он вдохновлен! И не отступит.
– Решил ошеломить наглостью?
– Тактика решает все.
– Ты уверен? Может, есть другие пути?
– У меня нет. И это же еще не совсем я. Я – это дальше, позже…
Оказалось, что никто не мухлевал и не передергивал карты. Мальчишка был предельно искренен. Настолько, что его искренность начинала угнетать Залевского.
Что же до концертного тура, то артистом он был, по мнению Залевского, что называется, – на любителя. При несомненном исполнительском мастерстве – не для широкого потребления. Хореограф был тонким знатоком и ценителем, отчаянным любителем, и готов был потреблять его тоннами, гигабайтами, киловаттами. Но знал Залевский и то, что его аудитория не могла быть настолько широкой, чтобы принести парню настоящий большой успех. Слишком вычурный, слишком крейзи, слишком обнаженный на сцене. Извращение, на обывательский вкус. Хореограф, как никто другой, знал толк в извращениях подобного рода. Они происходили из душевного перегруза, из перенасыщенности эмоциями, из жгучего желания разверзнуть собственную грудную клетку и дать потрогать живое, бьющееся…
– Конечно, есть певцы с более сильным голосом, с более широким диапазоном. Но ведь и я чего-то стою?
Он стоил. Голос, данный некоторым от природы – натур-продукт в чистом виде, как необыкновенный рост или цвет глаз, не так трогал и привлекал Залевского, как вложенный артистом в себя труд и его результат. И несравнимо сильнее влекла Марина его внутренняя струна, отзывавшаяся в нем самом.
– Ты же – «неформат», как принято нынче говорить.
Мальчишка словно обжегся.
– Ты ничего не понимаешь! У меня все будет! И любовь, и большая сцена! Я, правда, не знаю, чего мне будет это стоить. Возможно, меня самого.
Только не это, расстроился Залеский, с тоской представляя невосполнимую потерю в своем жизненном пространстве. Пусть останется таким – эксклюзивным, камерным, элитарным. Не для толпы. А лишь для тех, кто понимает, кто знает толк в истинной роскоши. Зачем ему большая сцена и все сопутствующие ей досадные, мешающие жить проблемы? Он жаждет отдаться толпе? Но стать потребляемым любой ценой… это совсем другое. Он, Марин, никогда бы не пошел на это. Он слишком дорог себе.