– И я – разный! Ты просто не знаешь меня!
– А может, это ты себя не знаешь? Может, ты себя не слышишь?
Молчали некоторое время.
– О чем ты думаешь? – спросил парень, заглядывая Залевскому в глаза.
– Я думаю о шести тысячах вольт – о Рудольфе Нурееве.
– Расскажи. Мне очень нужно.
Марин как-то смешался, хотя именно собирался поведать ему, как следует бороться за себя, за то, чтобы остаться собой и состояться. Долго вытряхивал из пачки сигарету, шарил в карманах в поисках зажигалки.
– Я могу рассказать только о собственных впечатлениях и переживаниях в связи с ним. Остальное можно найти. – Он отхлебнул виски и закурил, наконец. – Он был… звенящим, взрывным. Мне казалось, что его сила и энергия безграничны. Энергия всплеска, зачарованность паузы, болезненность спада – он во всем был предельно точен и убедителен. Я был вдохновлен его необыкновенным чувством стиля, чувством формы. Он раскрывал своего партнера или партнершу так, что они навсегда менялись. Как ему это удавалось? Черт его знает! Они влюблялись в него. Все! Он умел наэлектризовать все, происходящее на сцене. Да и не только на сцене, но и в жизни. Говорили, что вокруг него существовало особое поле. Мне жаль, что мы не совпали во времени и пространстве. В нем был некий класс! Хотя, казалось бы, откуда – в человеке из глубинки, из очень простой семьи? В нем была смелость и уверенность во всем, что он делал на сцене и в жизни. Приедем, я покажу тебе его. Да можешь поискать сам в сети. Там уже все есть. А когда-то я по крупицам собирал. Давно. Когда еще сам танцевал.
Он боролся с желанием посвятить мальчишку в личную жизнь своего кумира, в его влюбленности и пороки. Но мальчишка опередил его:
– У меня тоже есть кое-кто. Боюсь только, ты не поймешь меня. И уж точно не разделишь моих восторгов.
– И все-таки?
– Не скажу. Ты скривишься – мне будет больно. Я так ее люблю, что все прощаю: «фанеру», скандалы, потерю интереса к музыке, к сцене, к себе… Я просто видел, как ее ломали. И как она сдалась.
Ну, что ж, подумал Залевский, такая преданность кумиру достойна похвалы сама по себе.
– Скандалы на публику – гнусность и моветон, – сказал Марин, брезгливо поморщившись.
– Иногда это вынужденный шаг. Чтобы уходящие оглянулись. И тогда ты можешь попытаться остановить их. И даже вернуть. Скажи, почему в писании сказано: не сотвори себе кумира? Почему это – плохо? Ведь поклонников их кумиры вдохновляют на творчество, на работу над собой, на любовь. И поклонники вдохновляют своих кумиров. Разве это плохо?
– По идее, человек должен думать о Высшем, а не поклоняться земным кумирам. О душе должен думать.
– Так поклонники как раз – всей душой. Я по себе сужу. Меня мой кумир окрыляет. Почему нельзя поклоняться никому, кроме бога? Он ревнив?
– Бог, насколько я понимаю, не просил ему поклоняться. Бог – источник любви. Богу нужна вера, а не поклонение. И тогда он дает надежду. Но ты напрасно меня об этом расспрашиваешь. Найди себе батюшку – он объяснит. А то, что говорю я, – моя собственная интерпретация. И я не готов проповедовать.
Еще не хватало загнать его в роль духовного наставника! Как он умудрился так выкрутить разговор? О боге Марин говорить не готов. У него с богом был негласный договор: Марин не обременяет бога своими просьбами, а бог, он надеялся, правильно его понимает. Он надеялся.
– Я зависимый человек. Меня всегда на плаву держит какая-то более сильная личность.
Залевского насторожило заявление мальчишки. Это, на его взгляд, совершенно не похоже было на него – цепляться за кого-то, опираться на сильного… У него есть взрослые покровители?
– Меня держат на плаву мои кумиры. У них ведь все получилось! Значит, это возможно. Я всё-всё о них читаю.
Его кумиры! Люди, созданные другими людьми и их деньгами. Они, эти яркие марионетки, взаимозаменяемы. Талантливых людей в мире много. Но мало иметь талант. Звездами их делают чьи-то деньги и чья-то умелая рука. И подражать кумирам следовало только в одном: найти себе толкового продюсера, желательно, иностранного, обязательно заинтересованного именно в тебе. Чтобы именно ты чем-то зацепил его. Чтобы он вдохновился тобой и увидел перспективу. А вся эта управляемая попса не стоила, по мнению Залевского, в его собственной шкале ценностей, и мизинца этого парня.