– Послушай, можно же устраивать сборные концерты вместе с кем-то из молодых исполнителей. Я знаю, что так многие делают. Публики собирается гораздо больше.
– Никогда! – разволновался мальчишка. – Моя публика – только моя! И только я решаю, что с ней делать! И отдача – только мне.
Он ревнует свою публику, как женщину, к любому, кто может ее ублажить, довести до экстаза… Все-таки он потешный малый, усмехнулся Марин. Что же до отдачи, то Залевский осознавал, чего был лишен он сам. Во времена его сценической карьеры ему не доставались партии романтические или героические, и по той, очевидно, причине он не ощущал мощного энергетического прихода, на который намертво подсаживаются солисты. Он и сам ничего не делал с публикой. А потому не чувствовал отдачи. Ныне, в качестве хореографа, он лишь следил за спектаклем. Он был технической фигурой – кукловодом, дергающим за невидимые ниточки. Кайф же ловил только в процессе созидания – от собственного творчества и сотворчества труппы.
Наверное, не следовало так долго торчать вчера на пляже, досадовал Залевский. Он обгорел, почесывал плечи. Мальчишка скатывал с его спины ошметки кожи и приговаривал:
– Ты меняешь кожу? Ты – змей? Ловко маскировался… Но я тебя раскусил… Ты готовишься к удушению жертвы?
– Еще не известно, кто тут жертва, – проворчал Марин, закрыл глаза и почувствовал острое желание вылезти из шкуры, обновиться.
– Эй, ты спишь? – не дождавшись ответа, мальчишка выбрался из шатра, взял найденную в чемодане пачку сигарет и вышел на балкон.
19
В сумерках он двигался так неузнаваемо, так несвойственно ему – плавно и лениво, как молодой сытый зверь, будто позабыв играть роль. Казалось, он наконец-то был сыт Залевским. Но не отказывал себе в удовольствии, насытившись, поиграть растерзанной добычей. Разлегся на тахте и спросил:
– Ты о чем-то не договорил? Я знаю, что Нуреев уехал на Запад.
– Он не уехал, а остался там во время гастролей. Сбежал прямо из аэропорта. Он был первым, кто на это решился. А не договорил я о его личной жизни.
– Ну, договори.
Залевский качался в любимом кресле и вместо долгожданного шанти закипал.
– Он хотел секса двадцать четыре часа в сутки. Ему это было необходимо. Понимаешь? С кем попало: с матросами, грузчиками, проститутками… Великий содомит. Он же дорвался! И вдруг столкнулись две кометы. Рафинированный аристократичный Аполлон – Эрик Брун и бешеный Вакх – Рудольф. Он сделал Эрика бисексуальным одним своим страстным порывом. А тот не знал, как с ним справиться, хоть и был на десять лет старше. Рудольф изводил его своей ревностью. И это – на фоне собственной сексуальной чрезмерности и вседозволенности. Они были красивыми и гениальными! Но эта страсть была губительной для обоих. И в то же время он был с женщиной – прекрасной балериной, старше его намного – с Марго Фонтейн. Его властность не оставляла шанса никому. Он моментально сломал в ней синдром примадонны – этот снисходительный оттенок в общении с партнерами. Он просто не считался с ее статусом. Фонтейн была для него женщиной во всех смыслах. И с этими двумя людьми у него была настоящая близость – духовная, а не только физическая. Он говорил, что они играли и жили друг другом. Он фонтанировал сексуальной энергией. И ему прощали все его выходки.
Залевский вдруг разозлился: он не умеет справиться с мальчишкой – с этой его любовью-нелюбовью, дурацкой навязанной ему дружбой. Он обернулся. Парень внимательно наблюдал за ним. Марин выбрался из кресла. Он испытывал острый сексуальный голод. До головной боли. Его требовательному телу недоставало здесь телесной полноты жизни.
– Мне нужно уйти. Точнее, я хочу пройтись.
– Один?
Хореограф не смог вынести его взгляд, в котором читалась не только растерянность, но и готовность принять выбор друга. Он почувствовал легкое раздражение. Несмотря на свою увлеченность Залевский временами тяготился его компанией.
До разговора о Рудольфе Марин намеревался съездить в отель и попросить список агентств, которые оказывали «эскорт-услуги» – Индия сохраняла видимость благопристойности. Можно было еще обратиться к таксистам, но поставляемые ими уличные проститутки, приезжавшие на заработки из деревень, были грязны, да и особыми умениями не отличались. Но мальчишку он в любом случае брать с собой не собирался. Он вспомнил, что в шеке ему сделал знак молодой англичанин, которого он замечал уже несколько раз. Он снимал соседний гест-хаус. Вот это, пожалуй, доступно в его нынешних непонятных обстоятельствах. Хотя, думал Залевский, какая же это глупость – идти искать кого-то, когда они уже есть друг у друга. Он так ясно видел, как именно это должно произойти. Но, похоже, видел это только он один.