Через некоторое время Залевский понял, что отрываться ему как раз совсем не хочется. Он наблюдал, как напивается его спутник, и жалел, что изменил свои планы на сегодняшний вечер.
Мальчишка извлек из заднего кармана джинсов сложенный вчетверо лист бумаги и протянул Марину.
– Я текст песни написал, – прокричал он сквозь грохот электронного микса.
Хореограф развернул загнутый по углам лист, теплый оттого, что на нем сидели, опасаясь, что ему не понравится и тогда придется как-то выкручиваться, чтобы не обидеть парня. Но то, что он прочитал, застало его врасплох. Конечно, о художественных достоинствах текста говорить не приходилось. В нем не было стройности и соразмерности. Хотя, как знать: возможно, он удачно ложился на музыку. Но это были мальчишеские откровения, нарочито грубые, вытекавшие из злободневного сексуального нетерпения: «Что мне со всем этим делать теперь?» Это было так не похоже на его лирику, звучавшую на сцене.
– Что это?! Тебя же девочки несовершеннолетние слушают! Это же дефлорация, а не текст! – кричал он.
Мальчишка запрокинул голову и закрыл глаза.
– Бедные барышни! – смеялся Марин. – Значит, телячьи нежности ты не любишь?
– Ну почему же – «не любишь»? Люблю, но меня расковырять для этого нужно, подобраться…
Залевский залпом допил свой виски, сгреб парня в охапку и прижал к себе. Что ж ты со мной делаешь, думал он. Почему я так остро на тебя реагирую? Он чувствовал, что парню хорошо и спокойно в его объятиях. Как будто он обрел защиту и опору. И это его разозлило. Сейчас он расквасится, разнюнится, и это сделает его слабым. А ведь ему предстоит штурм. Да и вообще хореограф не уважал слабых. Слабые люди его раздражали – никто не может позволить себе быть слабым. Быть слабым или сильным – вопрос личного выбора, а не судьбы. И вдруг он понял, что мальчишка спит. Как можно уснуть в этом грохоте? Когда парень станет частью его постановки, его артистом, всё изменится. Он станет для него материалом. И он не будет его щадить. Наоборот, он станет доводить парня до истерики, до боли. Потому что так нужно, потому что этого требует уготованная ему роль.
– Я тогда, после твоего выступления в клубе, посмотрел несколько видео. Это очень сильно, я до сих пор под впечатлением, – признался Марин на обратном пути, приноравливаясь к крутым виражам на извилистой дороге. Он прижимал парня к себе, пользуясь этими виражами, как бы оправдывающими его жест. – Но одна композиция…
– Я когда-нибудь на ней кончусь, – усмехнулся мальчишка.
Артисты, думал хореограф, – люди чрезвычайно тонкой настройки. Для многих из них творчество – разновидность психоза. Они не могут этого не делать. Если перестанут творить, то перестанут быть собой. И они ищут восприимчивого зрителя. Сколько звучит песня? Три-четыре минуты эмоционального надрыва. Так, чтоб прорубить стену, чтоб вломиться в чью-то жизнь и навсегда изменить ее…
Залевский повернулся к собеседнику и не поймал его взгляд. Тот витал где-то в своих мыслях. Марин понял, что парень не принял эту его руку. Он делал вид, что не замечает ее. Ну, что ж… Значит, еще рано.
– Скажи, как ты это выдерживаешь? Ведь есть же какой-то, природой заложенный, ресурс. И он – не бесконечен. Я бы даже сказал – обязательно конечен. Исчерпаем.
– Ты пойми, я не могу иначе: я не могу прикрыться театром, труппой, спектаклем, партнерами. Я – один. Когда иду на сцену, очень важно, чтобы никто не перешел дорогу. Потому что открывается туннель – только для меня.
Чего бы только Марин не отдал, чтобы увидеть его в этот момент – момент готовности взойти на сцену, чтобы открыться! Момент сосредоточенной веры в себя и в свою правоту.