– Я выхожу к зрителям, и у меня есть три минуты, чтобы они оставили здесь душу. Они мне нужны! Я не знаю, сработает это или нет. Я не знаю, что со мной может произойти на сцене… И у меня нет «скамейки запасных». Коллектив на сцене – энергетически намного мощнее солиста! Энергетический посыл в зал мощнее! Количественно мощнее. Разве ты не понимаешь?
Хореограф недоумевал. Неужели один исполнитель в состоянии накрыть публику столь же мощной энергетической волной, как и его труппа всем составом? Но он же помнил, он был свидетелем феномена – мальчишке это оказалось под силу. В тот момент, когда он пел для него лично. Или это была его индивидуальная реакция? Но ведь и его труппа не устояла… Вся полегла под этот голос, под его энергетику и страсть. И все же Залевский обиделся за свой театр. И вдруг он понял, что он сам – хореограф – ничто без танцовщиков. А этот малый – сам себе все. И в этом была принципиальная разница между ними. И это открытие сделалось для хореографа невыносимым.
– Это ты не понимаешь! В спектакле присутствует огромная ответственность каждого перед всеми! Нельзя подвести партнеров! – горячился Марин.
– Если с одним из твоих артистов что-то случается, ты можешь его заменить. Мне себя заменить нечем. Ты можешь заменить своих артистов, когда они выбьются из сил, на других – молодых и в хорошей форме, и театр твой ничего не потеряет. И ты ничего не потеряешь. А я у себя – один.
Залевский, конечно, тоже мог бы выйти к публике один, и – ничего бы не произошло. Даже если бы на него обрушился шквал аплодисментов. Всё, что он мог отдать зрителю – свои мысли, чувства, талант, он отдавал опосредовано, через своих артистов. А он мечтал сам ощутить ответную мощную энергетическую волну зала, которая возносила и питала его артистов. Но его творчество исчерпывалось идеями, воплощенными в постановках, поисками уникальной сценической лексики.
Марин заглянул ему в глаза.
– Ты же ловишь на самую дорогую наживку.
– К чему этот разговор? Ты же все понимаешь. Или ты меня на вшивость проверяешь? Я не только для публики это делаю. Это мои три минуты кайфа. Меня просто выносит эмоционально! И я не могу пропустить ни одного мгновения, чтобы быть счастливым. Я ради этого живу. Я готов за это отдать все!
– Все? – усмехнулся хореограф. – С тебя еще просто ни разу не спросили по-настоящему. Тебе еще не предъявили этот счет. Ты даже не представляешь, каким может оказаться это все!
– Ты уверен? Уверен, что не предъявляли? – парень смотрел на Марина с плохо скрытым раздражением. – А может, я только и делаю, что оплачиваю счета?
Хочу ли я знать цену, обозначенную в этих счетах, спросил себя Залевский и усомнился. Спросить означает необходимость что-то делать с ответом, брать на себя какие-то обязательства. Пожалуй, это было лишним. Вот конкретно здесь – лишним.
20
Еще одна влажная ночь. Она прошла в поисках остывшей части простыни под предательский скрип тахты, в бесконечном переворачивании подушки, и утром Залеский не был уверен, что вообще спал. Но обещания надо выполнять.
Лавка была непростой. Ее знали все старожилы побережья, а для новичков лучшим навигатором был их собственный нос. Уворачиваясь от докучливых продавцов и их «смежников» – загонщиков и прилипал, шли сквозь торговые ряды на запах.
– Ты должен выбрать такой аромат, который не только будет тебе нравиться и подходить, но и ассоциироваться с Индией, – инструктировал Марин. – Что-то запомнилось из окружающих запахов?
– Запах специй, моря и цветов на дереве у дома. Если не считать вони дерьма и дохлятины.
– Не будем считать, – согласился хореограф.
Дерево с белыми шапками соцветий влекло и самого Марина. В грозди цветов он видел танец – благоуханный шедевр, которому следовало учиться у природы. Изогнутые вокруг пестиков-фаллосов лепестки изысканных тел-танцовщиц дразнили хореографа природным совершенством. Ему никогда не достичь такой безупречности. Господь создал цветы в насмешку над потугами грубых человеческих тел достичь идеала. Увы, человеку доступны только жалкие копии. Никто не в силах тягаться с Творцом. Можно доискаться, как это работает, как оно живет и дышит, но создать живое не получится. Нужно хотя бы зерно. Но даже произвести зерно, чтобы из него потом родилась жизнь, человеку не дано. Ему все равно для этого понадобится исходный божий материал. И лебедь, воссозданный на сцене, пусть даже гениальной балериной, не лучше лебедя, сотворенного богом. Слабая кавер-версия, претенциозный ремикс. Такой же, как пейзаж или натюрморт, написанный с натуры художником. А он стремился к рождению новых смыслов через постоянное преодоление человеческой природы, через преодоление непреодолимого. Человек, в гордыне своей и невежестве считая себя венцом творения, пытается хоть отчасти побыть Творцом. Ведь это – величайшее из искушений и досаднейшее из заблуждений. Впрочем, ему, Марину Залевскому, хватало ума и чувства юмора, чтобы обставить свои творения как фарс. Трагическая буффонада! Мистерия изгнанников из рая! Дорого! Только для V.I.P.!